Когда пригнувшиеся от ветра рейдеры реют на тонких полётных досках над злыми волнами на штормовой стороне Буреады-9, а спереди из-за короткого горизонта доносится предупреждение распорядителя гонок: «Волна апогея! До столкновения 4 тика, 3, 2, 1…» — всё тело готовится к удару, доска заворачивается носом и передним краем вверх, весь опыт гонщика подсказывает, как правильно двинуться, как лучше застыть, чтобы оседлать накатывающую Волну. Но удар дочери апогея всё равно оказывается неудержим и неукротим. Она врезается в дрожащий строй, опрокидывая неумелых, трусливых, слабых, жадным криком моря погребая их под толщей бурлящего гнева.
Одиссей знал, что его ждёт отчаяние, понимал, что оно взято у тех, кто потерял всё; знал, что оно сплетено и усилено эмфари-гением, равных которому в галактике не было и теперь нет — но всё равно он был не готов к тому, что испытает.
Чужое отчаяние заполнило его с ног до головы и стало своим. И он наделил чистые чувства собственным смыслом. Одиссей осознал, что не сможет спасти Ану, не сумеет сохранить её жизнь, она обречена корчиться в муке распада так же, как он и все остальные. Они были изначально на это обречены, и разве Фокс мог остановить весь падающий в бездну мир? Да что он вообще такое? Обыкновенное маленькое ничтожество из плоти и крови, с капелькой теллагерсы, которая не знает, что творит. Крошечный червяк, который вообразил себя бессмертным, прожив какие-то жалкие крохи лет. Да многие деревья живут в десятки раз дольше, а другие в сотни, и в тысячи, не говоря уж о камнях, астероидах, кометах, о планетах и звёздах, о скоплениях газа — величественных и безжизненных, неприкаянных, скорбных. Все они кажутся такими долгими по сравнению с человеком, но все они — такие же горстки угасающего пепла в жадной пасти неизмеримого небытия.
С чего он решил, что получится победить Ничто? Что жизнь, радость и любовь в принципе возможны? Что у дурацкой неуклюжей махонькой вселенной с её ограниченным сроком годности есть хоть какой-то смысл? Пустота насмешливо смотрела на Одиссея Фокса изнутри, а снаружи таяли облака безнадёжных помыслов бедных-несчастных людей. Годы потерь и разочарований прошли через разум за несколько минут: он пытался выкарабкаться из ямы, обдирая руки о слипшиеся комья чужой безысходности, об острые камни обречённых надежд. Каждая попытка подняться заканчивалась падением вниз — а внизу лежали белеющие трупы людей, которых он знал и любил, их было так много, и каждый, неподвижный и холодный, терзал сердце Одиссея. Он ощутил на щеках безнадёжный холод чужих и своих слёз.
Но в центре отчаяния бился пойманный огонёк. Увидев его, человек рванулся изо всех сил, нащупал, схватил, и почувствовал, как они заполняют его: сострадание и любовь Рин, человечность и надежда Макса, радость Гаса и Илли, забота Норы, мечты и свобода Вернера, уверенность и целеустремлённость Неймана, его щедрость — и многие чувства и всполохи, кропотливо собранные юной эмфари. Они сложились в сияющий хор, из огонька разгорелось пламя, и безнадёжные тучи разошлись. Внутри заполненного отчаянием сознания человека появились надежда и любовь, и он начал верить, что даже немыслимое и невозможное — возможно.
Повсюду хлынул дождь. Наверное, это были невыплаканные слёзы и невыстраданные упрёки убийц, но пылающий хор, сплетённый в силуэт птицы, воздел крылья и защищал Одиссея своим огнём. А когда всё прогорело, эфиограм закончился, и сознание подняло его обратно в голову.
Несколько секунд детектив стоял, оглушённый, чувствуя, как от волнения дрожат руки. Затем вытер мокрое лицо рукавом свитера и повернулся к Рин.
— Спасибо, — сказал он.
— Вы в порядке? — осторожно переспросила Клеасса.
— В полном. Соберите семью в главной комнате, — Фокс ухватил тяжёлый хрустальный шар обеими руками. — Нужно перенести эфиограм туда.
— Туда? Почему?
Он потопал ногой по пружинящему покрытию.
— Здесь слишком мягко.
Глаза шестерых смотрели на Одиссея, а ещё его снимала инфосистема страховой.
— С детективной точки зрения, это несложное дело, — пожал плечами Фокс. — Рин убило конкретное действие: снять предохранители в интерфейсе, открыть все каналы сразу и выкрутить все веньеры на максимум. Это сразу определило узкий круг тех, кто имел доступ: Нора, Макс, сама Рин и её вирп.
Он посмотрел на девочку.
— Ты же не давала внутреннего доступа Гасу?
— Нет, он просто друг, — пробормотала девочка.
— Вот и весь список. У других не было самой возможности это сделать.
— Мы можем получить ордер на доступ к логам и точно узнать, — оживилась Клеасса. — Это быстро!
