И Голигрова начинает нести такую чушь в стиле «мы такие крутые», «мы не курим, мы не пьём», что мне аж становится стыдно находиться в этом кабинете. Она даже вспоминает, как когда-то мы целым классом оставались после уроков, чтобы поиграть в мафию и другие подобные игры. Какое отношение наша сплочённость имеет к институту, к образованию? И вообще кому это может быть интересно? Неужели Голигрова пытается своей открытостью вызвать сочувствие у руководства института? Пытается привлечь к себе внимание с помощью своей «простоты», которая на самом деле является не простотой, а самой настоящей наглостью? Никак иначе поведение нашей расчётливой классной руководительницы невозможно объяснить. Думаю о том, что этот день, скорее всего, последний, когда Елена Александровна ездит на курсы с нами: должна же быть у человека совесть.
В надежде отыскать подтверждение своим домыслам, осматриваю всех присутствующих в кабинете взрослых людей. Но, к своему ужасу, вижу, как ректор внимательно слушает Голигрову, развесив уши. Вряд ли слова нашей классной руководительницы доходят до него, но ясно видно, что самоуверенная, псевдоделовая интонация жирной свиньи явно приходится ему по вкусу в тот момент, когда он сам ощущает себя героем после того, как разнёс в рамках словесного поноса выше стоящие инстанции, вздумавшие покуситься на старые добрые традиции. Рыбалка тоже жадно ловит каждое слово нашей классной руководительницы в надежде увериться в том, что на свете есть люди хуже и подлее её самой.
Смотрю на Сойку, ожидая хотя бы на лице этой интеллигентной женщины обнаружить признаки отвращения. Но, к моему удивлению, Мария Алексеевна активно кивает головой, давая понять, что слова Голигровой не только не вызывают у неё негативных эмоций, но, наоборот, восхищают её, вызывают неподдельный интерес и радость.
– Знаете, у нас на пятом курсе учится несколько спортсменов, – говорит Сойка, когда Голигрова замолкает. – Очень способные люди. Правда, сейчас они работают где-то в сборной и в институт почти не ходят, но всё равно мы гордимся ими. А ещё у меня сын рассказывал, как они в лагере играли в мафию. Тогда к ним приезжал профессор Н-ский. Он говорил, что интерес к подобного рода играм свидетельствует о наличии у людей творческого начала, так как именно игры как бы являются высшей деятельностью человека, свидетельствуют о бесконечном желании развиваться и становиться лучше. А ещё…
Я готов провалиться сквозь землю. Неужели никто из присутствующих в этом кабинете взрослых людей не видит фальши в словах Голигровой? Неужели её слова кто-то способен принять за чистую монету?
Глоток свежего воздуха последовал оттуда, откуда я, если честно, не ожидал.
– Вообще нашим студентам не до игр, – говорит Лидия Петровна, – особенно на первых курсах. Это на курсах мы стараемся развлечь учащихся тренингами и играми. Но психология – наука на самом деле очень серьёзная. Чтобы в ней разбираться, нужно обладать определённым складом ума, иметь определённые знания. Если в вашем классе учатся, как вы говорите, яркие и чего-то добившиеся в определённых областях люди, это вовсе не означает, что из них получатся прекрасные психологи. Наш институт всё-таки выпускает именно психологов, а не тренеров и ещё кого-либо. Вы подумайте об этом.
Ай да молодец, старая бабка! Вот уж действительно единственный нормальный человек в этом институте. Хочу как-то поддержать Лидию Петровну, заявив, что каждый человек когда-то чем-то занимался и даже преуспевал в этом деле, но только идиоты чувствуют из-за этого своё превосходство над другими. Я вот когда-то сочинял мини-рассказы, которые даже переделывались в мини-пьесы и ставились на сцене школьного вахтового зала. Но у меня никогда не было мыслей о том, что моё, в общем-то, обычное увлечение должно как-то облегчить мне процесс поступления в институт и помогать мне при дальнейшем обучении. В школе своя жизнь, а в институте совсем другая. Я всегда так считал.
Я уже было приготовился говорить, не будучи в силах усидеть на месте, как в кабинет в который уже раз заглядывает Дима.
– Заходите-заходите, – приглашает Сойка.
Дима заходит, и все будто бы забывают о словах Лидии Петровны.
– Сейчас Дима расскажет вам программу подготовительных курсов, составленную на целых два года, а затем пора закругляться: уже скоро начнутся занятия, – на сей раз деловым тоном, совсем не таким, каким она говорила о студентах-спортсменах и своём сыне, отрезает Сойка.
– Итак, всем доброе утро ещё раз, – говорит Дима, и на его губах сразу же выступает слюна.
Голигрова, видимо посчитав, что Дима обыкновенный лошок, не имеющий никакого педагогического веса в этом институте, подсаживается к Сойке, и они начинают о чём-то шептаться. Вскоре к ним подходит и ректор. Положив руку на спину Голигровой, он говорит громким властным голосом:
– Всё будет хорошо.
После этого он садится рядом с двумя женщинами, и они втроём начинают что-то обсуждать вполголоса. Дима обращается исключительно к нам, абитуриентам, да к Лидии Петровне, так как Рыбалка вовсе вышла из кабинета:
