Клоков взял подругу за руку и отправился с ней туда, где, как ему казалось, должен быть тот самый магазин. Но не было не только магазина — исчезли и шоссе, и шашлычная на берегу, и муравейники под соснами. Вдоль берега тянулась теперь зеленая маскировочная сетка — там выгородили площадку для пейнтбола, и желтые шарики повсюду виднелись в кустах. Вместо магазина был клуб, весьма потрепанный, с облезлым Лениным: положим, они могли снести магазин и выстроить клуб, но не в таком же сразу старом виде! Дорога шла меж дач, но ни одной дачи Клоков не узнавал: в них кипела жизнь, но не артистическая, как прежде, а хозяйственная, все что-то пилили и бурили, прокладывали новый водопровод, добродушного вида мужик неистово что-то приколачивал, и это неистовство было скорей трогательно, чем ужасно. Никто не обращал никакого внимания ни на Клокова, ни на его подругу; они не чувствовали ни злых, ни доброжелательных взглядов — все вокруг были слишком заняты своим делом, и даже птицы, когда их ненадолго становилось слышно в паузах между бурением и пилением, пересвистывались деловито, словно позволяли себе отвлечься от главных дел, а потом тоже принимались долбить или высиживать. Это был другой мир — не тот, что в первый и второй клоковский приезд; все было третье — то третье, какого он не мог представить в одиночку. И страшно было ему подумать, что за первым и вторым есть третий мир — мир, который видят двое; он был уютен, деловит, по-женски разумен, но страшней всего было подумать, что своего, прежнего, одинокого, он не увидит уже никогда.
Впрочем, скоро эта мысль стала его успокаивать — как успокаиваешься в детстве, поняв, что уткнуться в другого легче, чем проваливаться в себя.
Просмотрите, какое окончание придумали вы.
Если вы угадали ход сюжета — при выборе между первым и вторым возникает третье, потому что двое видят мир не так, как один, — вы можете больше не отжиматься, по крайней мере до конца «Квартала».
Если с девушкой Бухта Радости показалась Клокову еще хуже — вы женоненавистник и должны исправиться. Перепечатайте на компьютере — не копипастить! — стихотворение Пушкина «На холмах Грузии лежит ночная мгла».
Если с девушкой Бухта стала райским уголком — вы принадлежите к группе «Б». Это пока ничего не меняет, но вообще мне не очень нравится ваша группа. В ней есть желание понравиться, а я этого не люблю.
Если они с девушкой не встретились в Бухте, не смогли найти друг друга и нашлись только в городе — эта концовка лучше моей. Выпейте рюмку чего хотите за свой литературный талант.
Сегодня мы вспоминаем две песни нашего детства. Одна — под которую нам было страшно, другая — под которую грустно.
Почему сейчас? Потому что август кончается, и что еще нам делать августовскими вечерами? Августовские вечера располагают к слушанию пионерских песен, потому что разъезжаются лагеря, и дети поют у костра и смотрят на звезды, забывая в эти минуты, как было отвратительно все предшествующее. Впрочем, так было когда-то. Сегодня пионерских лагерей нет, а в тех, которые есть, не поют у костра. Августовская ночь вообще есть ночь прощания, потому что дальше пойдет доживание. Попробуем вспомнить лучшие минуты нашей жизни: это вовсе не были минуты безоблачного счастья. Свой максимум мы показывали тогда, когда боялись или печалились; умнее всего мы были в те минуты детства, когда просыпались среди ночи. Тогда мы понимали всё, но не могли выразить. Потом наши чувства заветрились, как колбаса на срезе, и острота ушла, а одно временно появились слова, которыми можно кое-что выразить. Сегодня, пожалуй, у меня есть слова даже для того, чтобы выразить тогдашнюю остроту, но я уже почти не могу ее воспроизвести. При желании я почти всегда могу вытащить, словно из картотеки, того мальчика, который радуется весне, и он испытает почти те же чувства, что и в марте тридцать лет назад, возвращаясь из школы. Но вытащить того мальчика, который просыпался ночью, смотрел на белую стену дома напротив, на маленькую бойлерную внизу, на совершенно пустую улицу в ртутном свете летних фонарей и вспоминал песню «Почему же я одна», — я не могу даже во сне.
