Четверть-оборотень, уже плюнувший на меня и повернувшийся в другую сторону, дёрнулся, как от удара: он ненавидел, когда его звали Тэдом, или Тэдди, или Эдвардом, или Эдди. А уж Эдика просто на дух не переносил. Так называют его самоубийцы: назвал — и Ад открывает перед тобой врата (ключики, разумеется, у белокурого парня). Почему Ад? А христиане не связываются с нелюдями. Что до меня — я атеистка. Не самая ярая, конечно, просто со святошами общаюсь по правилу: не тронь меня, и я тебя не покусаю (читай в скобках — не загрызу).
— Кейни Браун… — в жарком летнем воздухе внезапно поползли холодные потоки скользкого разреженного воздуха, как от сбойнувшего кондиционера…
Но только это был не воздух, а Сила. Та, которой обладают вампиры, оборотни, вервольфы, жрецы Вуду… И которая (вот уж думала, да не ожидала!) была у Эдуарда. Она забила мне лёгкие, оборвав смех — я раскашлялась и как ошпареная отпрянула подальше от её источника.
— Не называй меня Тэдом, — за спокойным тоном четверть-оборотня крылась ярость. — А иначе никакой Круг Поединков тебя не спасёт.
— Я сама себя спасу, Тэдди, верно, — кивнула я и больше не оборачивалась. Зачем? Бойцы Круга Поединков в спину не бьют, а Эдуард слишком гордый, чтобы догонять меня или что-то кричать вслед. Правда, скажу чесно, я немного струхнула: не так уж часто Эдуард показывает свою какую-никакую, но Силу. И мне остаётся только с содроганиями догадываться, что будет, если он соединит её со своим боевым искусством, и успокаивать себя тем, что четверть-оборотень поклялся Совету Поединков никогда не делать такого. Ведь кому-кому, а Совету он подчиняется.
Ноги несли меня в столовую. Расход энергии всё-таки большой, кушать надо. Тем более что не зря ото всех пахнет креветками.
В зале, где стояли обеденные столы, уже давно никого не было. Маленький поварёнок надраивал до блеска полы, второй, что-то мурлыкая себе под нос, собирал крошки с дальних столов. Вот к ним-то я и ринулась: мой завтрак, совсем нетронутый, но уже остывший, находился на одном из них. Вырвала я его буквально из жадных лап повара-недоростка. Бой был жаркий и неравный — пришлось несколько раз гавкнуть на нахального пацана, который, видимо, просто не понял, с кем имеет дело.
Но я победила и, устроившись на просторном подоконнике, принялась уплетать омлет с грибами и смотреть, как за окном над жёлто-розовой клумбой, цветущей в тени черёмух, носятся шмели… А вообще здорово: два поединка на один испоганеный день, Эдуарду на хвост наступила — обалдеть!
Вот я тихо и балдела, правда, от салата с креветками.
Знаете, ничего так не поднимает настроение, как хорошая вкусная еда после того, как ты подкинула кому-то (в частности — Сашке) проблем и ткнула кого-то (в частности — Эдуарда) по больной, тобою же натёртой мозоли.
Такой вот балдеющей меня нашла миссис Аерк, наша учительница-воспитательница в приюте и, по совместительству, вожатая в лагере. Старая, высохшая, сморщеная, как мятый лист туалетной бумаги, она вместе с сестрой миссис Клерк были сущими стервами. Злобные Крысы-неудачницы (они уже упоминались как-то) с седыми жидкими волосиками на голове, собранными высоко на затылке. Ненавижу их. Вечно им всё не то: неправильно дышишь, неправильно моргаешь… Терроризируют всех подряд, любимчиков у них нет. Как мистер Джоунз, директор нашего приюта, выдерживает эту пару и почему до сих пор не уволил — без понятия.
То, что они в прошлом году стали завучами вместо мисс Лаки и мистера де Криза, которых мы ну совершенно нечаянно «переразыграли» на Хеллоуин, для меня было вообще чистой воды шоком.
— Кейни Браун! — от тонкого надтреснутого голоса у меня еда сначала застряла в одном горле, а потом упорно поползла в другое. — Вот ты где шляешься! Автобус только тебя и ждёт! Бросай завтрак, и поехали!
Вот к чему была пиковая дама.
— Но… — откашлявшись, я предприняла жалкую попытку доесть обожаемых креветок, но миссис Аерк была неумолима:
— НИКАКИХ «НО»!!! Встала и пошла, куда сказано! Сколько можно тебя воспитывать?! Так и растёшь мелкой дрянью! Что ты потом будешь делать?!.
Пока она с завидной сноровкой читала мораль (привычное что для одной, что для другой сестры и вообще для старших дело), я преспокойно доела завтрак и только после этого вылетела из столовой собирать вещи, даже не дослушав её.
Пусть обижается. На обиженых воду возят.
Автобус шёл плавно, особо не подпрыгивая на кочках. Если б ещё в салоне кто-нибудь починил кондиционер, стало бы совсем хорошо. Я задремала, сама того не заметив, но мне можно найти оправдание: ночь будет — и была — тяжёлая, а пейзаж за окном (я сидела именно что возле окна): бурая пыль и тощие деревья вдоль шоссе — унылый, до боли знакомый и последние полчаса не меняющийся.
Только какое оправдание у Киары, растолкавшей меня за полчаса до приезда?
Никакого.
— … Чего тебе надобно, старче? — пробурчала я, приоткрывая глаза и глядя на свои говорящие (а так же кукарекающие и пищащие) наручные часы с секундомером и будильником — подарок директора приюта на последний День варенья.