Он никогда не знает поражений, тем более что остальные содружества бойцов: отличные от наших и наоборот очень схожие — как один не терпят отступников. Если ты бунтарь, тебя травят все. Как волка. И даже Братство Избранных, определяющих Закон, правила и обычаи, может включиться в охоту на тебя. Но тогда — берегись. Пощады не будет. И хорошо, если тебе дадут просто умереть от молниеносных и не знающих промаха ударов…
Я невольно потёрла ноющие после драки мышцы и поёжилась от одной только мысли, что может статься, если я перейду дорогу Кругу. Тому самому Кругу, в пределах которого исчезают любовь, дружба и какие бы то ни было чувства. Рассудок, трезвый рассудок и соблюдение Кодекса — иного тебе не позволят. Кроме, конечно, ярости разозлённого животного, готового в бою отстаивать свои интересы, и ненависти. Я давно задаюсь вопросом, ради чего действительно возникли наши братства. И ничего разумного придумать не могу.
Одно мне известно точно: те содружества, которые гораздо сильнее нашего, по ночам следят за порядками в городе Роман-сити. Следят за тем, чего люди бояться, при одном упоминании о чём их кровь застывает в венах. Следят и уничтожают без следа то, что может нарушить Закон Мира между людьми и нелюдью, а также естественный ход вещей. Да, их цели я понимаю, но цель нашего… Может, оно просто создавалось ради поединков? Чтобы придать скучным сиротским будням остроты?.. Нет, мы, конечно, тоже правим в приюте. Немного. По-своему. Нашей кары боятся все его обитатели, но на моей памяти ни разу не случалось, чтобы мы наказывали кого-нибудь, не входящего в Круг. Такое было давным-давно, а сейчас… все боятся наказания. Нам просто нечего делать. Нам незачем существовать, но мы существуем. Мы, не дети, но и не взрослые, не люди, но и не звери.
Просто бойцы Круга Поединков.
Я невольно отвлеклась от своих мыслей: ну уж очень аппетитно пахло в обеденном зале очень, и мой желудок, испытывая голод, в то же время конвульсивно сжался, готовясь вытолкнуть назад всё, что в него отправят. Странное ощущение, скажу я вам.
Люси, замечтавшись, налетела на одного из поварят, что в белых колпаках сновали между столов туда-сюда и разносили тарелки с чем-то очень вкусным. Всё-таки надеюсь, таким же вкусным, как и здешние натюрморты, изображённые на светло-зелёных стенах: рулеты, телячьи отбивные, бутерброды, фрукты… Ням-ням.
Вокруг весело галдел народ, со скрежетом двигая стулья, звякали столовые приборы. Обычное утро лагеря, обычное начало дня. Во всём этом есть даже что-то… милое. Я проглотила слюну и, забыв о ворчании побитого желудка, совсем замечталась о сегодняшнем меню…
— Элен? — внезапно произнёс за нашими спинами ненавистный мне шёлковистый голос. — Это ты?
Девчонка, вспыхнув от восторга, круто повернулась навстречу Эдуарду, который шёл как раз позади меня в окружении весело щебечущих девчонок.
— Привет, — он с нежной улыбкой пощекотал подлетевшую к нему Люси по подбородку. — Извини, я сегодня с тобой не поздоровался. Просто вчера слишком устал…
— Да ничего страшного! — Элен даже покраснела от удовольствия. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит?
Я издала какой-то раздражённый звук типа «Пфу-у-уф-ф-ф… М-ть перем-ть!..» и подняла глаза к выбеленому потолку столовой. Господи, я всяких идиоток видала, но такую, ей-богу — впервые! Чтобы вот так вот, как верный пёс, бросаться навстречу… Не-е-ет, мир точно полон ненормальных. И почему я сталкиваюсь с ними по жизни всё чаще и чаще?
— Смотри, это тебе, я сама сплела! — Люси тем временем умудрилась извлечь из каких-то потаённых карманов широкий браслет из невероятно мелкого, чёрного как смоль бисера, на котором виднелось кошачье око — точь в точь как медальон четверть-оборотня — и вручить его Эдуарду.
— Малышка, ты правда сама его делала? — тот со сладкой улыбкой погладил её по щеке, и они, как вчера, в обнимку пошли к столикам.
Меня это неожиданно задело. Сама не знаю почему, но задело. Говорила ж: я очень гордая. У меня гордость вместо души и сердца, хотя вот последнего, как мне говорили, вообще нет. Очень даже может быть, очень даже… Но видеть, как этот белокурый сопляк уводит от меня девчонку, которая надеялась на моё расположение или даже дружбу — ведь в её возрасте дружить с более старшими, сильными девушками весьма престижно — было неприятно. Поэтому я сначала трижды выругалась в свой адрес и в адрес своих ещё спящих мозгов, а потом в два шага догнала Эдуарда с Люсией и, загородив им дорогу, презрительно посмотрела в изумрудные глаза белоголового парня, который был всего в полуметре от меня.
— Если ты, — медленно и тихо начала я, гордо задирая нос, — хоть чем-то её обидишь, я тебя заживо похороню. Ты меня понял?