– Да, может быть мертв, – согласилась Софи, стараясь смягчить суровые слова. – Тогда вы в безопасности.
La Chanteuse посмотрела на нее в отчаянии.
– А может, наоборот. Мы все в опасности.
– Я просто…
– Хватит, – вдруг перебила ее женщина, пресекая дальнейшие домыслы о судьбе схваченного возле базилики. – Чего вы добиваетесь?
Резкий циничный вопрос застал Софи врасплох.
– Прошу прощения?
– Сегодняшнее представление у базилики вы устроили явно неспроста. И хоть убейте, ума не приложу, зачем вам это понадобилось. Знаю только, что без серьезной причины никто и пальцем не шевельнет. Вы хотели, чтобы я оказалась у вас в долгу?
– Что? Нет, – нахмурясь, отвернулась Софи.
– Не верю.
– Уж если считать, кто кому больше должен, то за мою помощь вы уже сполна расплатились. Отведи я американца в отель, нас бы наверняка обнаружили, арестовали, и разговор был бы совершенно другой. Так что мы квиты, а утром я исчезну, и больше вы меня не увидите. Я даже имени вашего не знаю, так что выкинуть из головы сегодняшний визит не составит никакого труда.
Судя по всему, такой ответ La Chanteuse не удовлетворил.
– И все же, зачем вы так поступили?
Прикидываться дурочкой Софи не стала.
– Потому что могла, – прозвучал искренний, хоть и неполный ответ.
– Не знаю, зачем вас сюда прислали, но раз из Лондона отрядили сразу двоих агентов, значит, дело срочное или важное, а то и все сразу. Вы поступили глупо и безрассудно, сильно рискуя погибнуть самой и провалить задание.
С этим было трудно не согласиться.
– Неужели в разведшколах не объясняют, как гестапо расправляется с арестованными вроде вас или меня? Таких не просто расстреливают, а сначала выбивают все, что они знают. Пытают водой, тисками, вырывают ногти, только сначала загоняют под них иголки и деревянные клинья. Жгут огнем, бьют током, пилят зубы, разрезают подошвы. Могут не давать спать много дней, неделями держать в темноте и постоянно избивать…
Она в отчаянии замолчала.
– Я понимаю, – ответила Софи.
– Тогда о чем вы думали?
– Я думала, – медленно сказала Софи, – об одном знакомом летчике. Которого сбили три года назад, и с тех пор от него ни слуху ни духу. Но все-таки надеюсь, очень надеюсь, если бы он вырвался на свободу, то с помощью таких, как вы, смог бы добраться домой. Если бы на месте нашего американца оказался один англичанин, обожающий искусство, автомобили и сильно прожаренный бекон, и вдруг попал в западню перед французской базиликой, надеюсь, ему кто-нибудь помог бы, как я. – Она помолчала. – Думала, что вам не стоит себя выдавать, и когда-нибудь вы еще поможете тому человеку или ему подобным.
La Chanteuse отвела глаза.
– Сожалею о вашей потере, только не понимаю, о чем вы.
– Да все вы понимаете. Вы помогаете летчикам союзных войск выбраться из Франции, – ответила Софи. – Вы перевалочный пункт в этой цепочке.
– Ничего себе домыслы.
– В тот момент я ещё не была уверена, но теперь да.
– И все на основании собственных догадок?
– На том основании, что человек, за которым гнались, без малейших колебаний доверил вам жизнь американца. Он понимал: вы знаете, как поступить. Тогда я подумала, что вам это не впервой.
– А сейчас? – съязвила она.
– Сейчас и гадать нечего. У вас в потайной комнате чемодан с книгами на английском и польском, мужской одеждой, документами и деньгами. А еще там расписание поездов, только прошлогоднее, так что толку от него теперь мало.
La Chanteuse побледнела, неловко выбралась из-под спящей девочки, стараясь ее не потревожить, и в несколько шагов пересекла комнату, уставясь на Софи.
– Вы что, рылись в чемодане? – в ярости прошипела она.
– А вы бы как поступили на моем месте?
– На вашем месте?
– Если бы прятались за шкафом, зная, что гестаповец может в любой момент вас обнаружить, и не имея для защиты никакого оружия, кроме ножа? – Она скривилась. – А от винтовки гораздо больше толку, когда к ней есть патроны.
– Патроны я там не держу.
– Я так и поняла. А винтовку не мешало бы почистить.
– Тот чемодан был заперт. Не просто так.
Софи пожала плечами.
– Был. А потом открылся. Шпионов и этому обучают.
– Merde.
La Chanteuse схватилась за голову, и в наступившей тишине был слышен лишь тихий голос Эдит Пиаф, доносящийся из граммофона.
– Понимаю, вы на такое не напрашивались, – заметила Софи.
– Да и вы тоже, – вздохнула женщина.
– Но что вышло, то вышло.
– Да, ничего не поделаешь, – согласилась она, уронила руки и долго смотрела на Софи. Потом наконец решилась: – Эстель.
– Прошу прощения?
– Меня так зовут. Эстель.
– Эстель, – повторила Софи. – Спасибо.
– За что?
– За помощь. За тех, кому помогли вернуться домой. Вы очень храбрая.
– Не стоит благодарности. Тоже мне храбрость.
– Еще какая…
– Да ничего подобного! – вспылила Эстель.
Ребёнок на диване завозился, и она резко понизила голос.
– Я уже год как выпала из той цепочки, потому что не хватает смелости. Я в ужасе. Боюсь, что обнаружат Авиву. А если не обнаружат, то она не переживет этой войны. Боюсь не сдержать обещание ее сберечь, потому что она угасает с каждым днем.
Она прислонилась к стене, глядя на спящего ребенка.
