Агасфер не мигая смотрел через стеклянную стену аэровокзала на взлетную полосу, на которой, готовясь к прыжку в поднебесье, разворачивался межконтинентальный лайнер. В глазах его застыло ощущение вечной, невыносимой тоски и усталости.
– А вы не ошибаетесь?
– Нет, – сказал Атлас, – мне ли не знать его. Участь его ужасна. Люди считают, что самое страшное наказание – смерть. Но это не так. Самое страшное – наказание жизнью. За свой грех бессердечия он наказан так, как не будет наказан никто и никогда. Но тогда он этого не понял. Сначала он смеялся, потом пришло время, и он заплакал. Теперь он молчит. Он идет по нескончаемой дороге жизни походкой смертельно усталого путника, которому не дано отдохнуть в конце пути, ибо путь его – вечен.
– И ничего изменить нельзя? Что нужно сделать, чтобы получить прощение?
– Это прощение нельзя купить, его можно лишь заслужить. Но не следует понимать это так, будто кто-то где-то считает его добрые дела. Все по-другому.
– Должна образоваться некая критическая масса добра? – подсказал я.
– Да, нечто вроде этого.
Сострадание должно быть не жестом, а стать частью его самого. Искупление вины должно родиться в нем самом. Когда он понял это, он начал творить добро: он помогал страждущим, он отдал свое имущество нищим… Он служил в лепрозориях, в приютах для душевнобольных, он кормил голодных, отыскивал в трущобах детей-сирот. Вначале он делал это с надеждой, затем с отчаянием, порой впадая в оцепенение безразличия. Его терзала мысль: будет ли прощение? А что если оно случится за мгновение до конца вечности?
Потом он перестал об этом думать.
В глазах его отчаяние сменилось усталостью. Но он верит. Это последнее, что ему осталось. Он верит, что добрые дела, засчитываясь в искупление греха, когда-нибудь дадут ему забвение и он будет прощен.
– А если к тому времени исчезнет Земля?
– Он будет блуждать по Вселенной, вечный странник в вечной мертвой бездне. Вечен, вечен… Этот ужас невозможно осмыслить.
Старик продолжал монотонно говорить, а я погружался в странное забытье, туманом обволакивающее мое сознание.
Из транса меня вырвали крики и стрельба.
Люди с лицами, повязанными черными платками, гортанно крича, бежали к выходу на летное поле, стреляя из коротких автоматов, выхваченных из-под курток.
Сраженные пулями и ужасом, находившиеся в зале падали на пол, ползли под диваны и кресла, пытались укрыться за модернистскими скульптурами. Крики страха и боли заметались под серебристыми сводами.
Атлас вскочил, прижимая к груди свою ношу.
– Что вы делаете, люди? Остановитесь! Опомнитесь, опомнитесь!
Агасфер, с отрешенным видом сидевший у окна, поднял голову.
Расширившимися глазами он смотрел, как падали, заходясь в крике, люди, вздрогнул, услышав плач ребенка.
Поскользнувшись в спешке, он шагнул вперед и, опустившись на колени, обнял лежащую на полу, прячущую лицо в ладони девочку.
Он стоял на коленях, нелепо вывернув ступни в разбитых ботинках и опираясь на руки, и прикрывал своей сгорбленной спиной маленькую жизнь.
Все сбилось в бесконечное мгновение.
Полицейские в бронежилетах бежали туда, где кипела, угасая, короткая схватка.
Выстрелы смолкли. В зале воцарилась гнетущая тишина, прерываемая стонами и всхлипываниями. Спустя несколько минут громкоговорители испуганными голосами сообщили о ликвидации группы террористов, пытавшихся захватить «Боинг» авиакомпании «Пан-Америкэн».
И тогда прозвучала очередь.
Звуки ее были четкие и звонкие. Так в сухом морозном воздухе зимнего леса звучит дробь дятла. Агасфер вздрогнул и вскинул голову. Я видел, как пули разорвали свитер на его груди и из ран веселыми фонтанчиками ударила кровь…
Он лежал, касаясь головой брошенного в сутолоке чемодана, и в его полуоткрытых глазах навеки застыла усталость. «Но ведь он же бессмертен», – вдруг глупо подумал я. И тут страшный леденящий вопль заставил меня содрогнуться.
Обернувшись, я увидел Атласа, стоящего на коленях и держащего перед собой лазурно-зеленый шар. Меж его узловатых, судорожно сжимающих шар пальцев я увидел след пули. На зеленом клочке Австралии зияла угольная дыра. Шар в руках титана, казалось, пульсировал, содрогаясь от боли.
…Самолет заходил на посадку сквозь облака, и я проснулся от частой дрожи его усталого тела. Первое, о чем я подумал, это переделка, в которую я попал. Выстрелы, экстремисты, и эти два странных старика в аэропорту… Выходя в город, я бросил монету бегущему мимо мальчишке-газетчику, истошно вопившему: «Катастрофа века! Катастрофа века! Глобальный катаклизм! Прелюдия конца света!»
Я развернул газету и на ходу торопливо пробежал глазами страницы. Заголовки полыхнули огнем: «Небывалое по масштабам бедствие! Сидней стерт с лица Земли! Причины катастрофы неизвестны!»
Все исчезло. Я стоял в пустыне, один под грозным, пепельно-свинцовым небом, и в ушах моих вновь зазвучал крик титана.
Волгоград
