Прикорнул около кровати и не заметил, как его в сон склонило.
А на рассвете прилетело в дом чудище поганое Мисюрь на кошме-самолетке. Повел носом – русским духом пахнет. Подошел к кровати. А там Матюша сладко посапывает. Разъярилось тут чудище, стало Матюшу душить, стало его давить, аж кости у Матюши затрещали. Не разобрал Матюша спросонку, думал, что с ним кто-то балует, махнул рукой. Чудище с кровати кубарем слетело, и дух из него вон. Проснулся тут Якуня, вскочил, шашкой размахивает. Видит: чудище лежит. Синее, как пуп. Смрадные пузыри пускает.
Приосанился Якуня, шашечку в ножны вложил. Подошел к кровати. А на кровати Матюша лежит, носом трели выделывает.
Стал будить его Якуня. Еле-еле растолкал. На чудище показывает. Матюша аж затрясся весь, до чего напугался.
– Давай, – говорит, – мой друг Якуня, отсюда деру! А что если это чудище не одно? У него еще братья имеются?
Якуня с ним не соглашается.
– Этот дом теперича наш. И бояться нечего. Я, – говорит, – везучий. Моя сила над твоей верховодит.
Вдруг слышат: кто-то плачет, то ли стонет под полом.
– Во, – говорит Матюша, – говорил я тебе, не доведет нас до добра твое везение.
– Ничего, – говорит Якуня, – семь бед – один ответ.
Шашечку острую вытащил.
– Открывай, – кричит, – люк, счас и этого определим.
Потянул Матюша за кольцо, крышку откинул.
– Выходи, – кричит Якуня, – кто там?
И…
Выходит оттуда девушка. Красоты неописанной.
Как увидела Якуню с шашечкой, так и сомлела. На пол повалилася. Якуня мешкать не стал. Понял, что судьба его определилась. Шашечку востру в ножны.
Девицу на руки. И Матюше говорит;
– Прощай, мой друг Матюша. Любил я тебя. А теперича так жизнь повергается, что пора нам расставаться.
Сел на кошму-самолетку.
– Прости, – говорит, – и прощай. Заждались меня в станице. Оставляю тебе скатерть-самобранку да дом в придачу.
С этими словами и улетел. Только его и видели.
Стоит Матюша. Глазами моргает. Ничего в толк не возьмет. Слова сказать не может, до того обидно.
– Эх, невезучий я человек, нет мне места на этом свете.
Вдруг слышит: зовет его кто-то. Поворачивается. Из подпола еще девица выходит, краше прежней.
– Помоги, – говорит, – мне выбраться, суженый мой, я тебя всю жизнь ждала.
А Матюша стоит столбом, ни жив ни мертв.
Счастью своему поверить не может. Это, думает, снится, такое в жизни не бывает. А девица тем временем подходит, в пояс кланяется.
– Иль не люба я тебе, Матюша, тогда сестрой буду названой.
– Люба, – говорит Матюша, – ой, до чего люба. Будь мне супружницей верной.
Взяли они скатерть-самобранку и из того дома поганого ушли.
Свадебку сыграли. И жили счастливо до глубокой старости. И Якуня со своей супругой тоже хорошую жизнь прожили.
Осень наступала.
Лебеди в Чуйской долине жадно обжирались коноплей, готовясь в сказочный путь, индикоплавы стаями устремились по Волге в Каспийское море, пауки на паутине воздушными десантниками улетали в заволжские степи, рыжие путаны штопали ажурные чулки и наращивали силиконом измятые в летних лесах груди, а в домоуправлениях проверяли заготовленную для зимних гололедов соль. Все было как обычно. Комары роились над степным городком Ленинском; грузчики в Волжском порту вместо пива и портвейна переходили на морозоустойчивую водку; узловатые и морщинистые бомжи, похожие на столетние дубы и вязы, бросали корни на чабанских точках, наливаясь силой от местного навоза; медведь в Арчединском леспромхозе заломал первую березку, готовясь строить берлогу; а Иван Иванович Гусев неторопливо штопал бредень, тщательно следя, чтобы кот Сам-вел персидских кровей не игрался с заготовленными для этих целей клубками нейлоновых нитей.
На цепи по двору бегал черно-оранжевый тарантул, взмахивал черным пушистым брюшком, вскидывал маленькие лапки и скрежетал жвалами – хотелось тарантулу ласки и жирных мух, обижало его хозяйское невнимание, улучив момент, тарантул сцапал молоденькую курицу и унес к себе в конуру, чтобы предаться там с ней тайным паучьим обрядам.
Иван Иванович погрозил будке пальцем, но спасать курицу не стал – вон сколько их бегает по двору, перебирая четырьмя мускулистыми ляжками в редких перьях, с одной хозяйство не оскудеет!
Свинья в больших роговых очках лежала у заготовленных бревен и внимательно читала «Основы свиноводства», которые полагала за религиозное учение и куски заучивала наизусть. Иван Иванович чтению не мешал, резать свинью на сычуг да холодец предстояло лишь в начале декабря – пусть просвещается!
