— Мне все равно, — отрезала Эжени, приближаясь к ним; отстранив Анью, она протянула руку и вцепилась своему несостоявшемуся убийце в горло. Тот захрипел и забился, лишенный последних сил, но его удержали; поднеся к его лицу острие переломленного ножа, Эжени заговорила тихо, четко и с большим значением:
— Я не убью тебя. Слышишь? Я хочу, чтобы ты вернулся. Вернулся к той, что тебя за мной послала.
В установившейся вязкой тишине, казалось, все присутствующие забыли, что им необходимо дышать. Убийца молчал, глядя на Эжени налившимися кровью глазами, и она отвечала ему взглядом, полным не меньшей опустошительной ярости.
— Скажи ей, что с этого дня она может не спать спокойно, — проговорила она сорванным голосом, — скажи, пусть каждый раз, когда запирает дверь заведения, делает это тщательно. Рано или поздно я вернусь и открою эту дверь, чтобы забрать то, что мое по праву.
Ее следующее движение с трудом мог заметить человеческий глаз: не колебаясь, не засомневавшись ни на секунду, Эжени вонзила обломок ножа в руку своему противнику, перебивая кость и разрывая сухожилия, исторгая из его глотки громогласный вопль, полный одновременно бешенства и страдания. Анью пришлось зажать ему рот; тот задергался, как рыба на крючке, пока Эжени загоняла лезвие в его плоть по самую рукоятку, и глухо взвыл, но никто, конечно же, не мог более услышать его.
— Теперь он не опасен, — сказала она, отступая. — Он даже перо не удержит.
— Сумасшедшая, — пробормотал Ксавье, и Анью повторил за ним, но с куда большим восхищением:
— Сумасшедшая!
Бледная, вымазанная в своей и чужой крови, Эжени отступила. Первое оцепенение после пережитого потрясения начало ослаблять свою хватку, и следом за ним начало подступать осознание — и ужас.
— Нам надо уходить, — проговорил Ксавье, сохранивший относительную ясность рассудка; возглавляемые Анью, все трое покинули двор и, вернувшись в ресторан, разделились — испанец отправился к остальным, дабы сообщить о случившемся, а его приятель вызвался проводить Эжени до гостиницы, ибо понимал весьма определенно, что она близка к обмороку или помешательству.
— Кто вы? — спросил он, набрасывая накидку на ее трясущиеся плечи. Она закуталась в плотную ткань, крепко сжимая ее, будто та была щитом, за которым можно было спрятаться от всего; на ее лице бродило безумное выражение, но говорила она ясно и твердо:
— Имени у меня нет. Как и прошлого. Все это было, но оно оказалось ложью. Всего, во что я верила, не существовало никогда. Теперь я поняла это окончательно.
— Как странно бы это ни звучало, — Анью вывел ее на улицу и крепко сжал ее руку, дабы она не упала, ведь ноги отказывались повиноваться ей, и велик был риск, что она рухнет прямо на покрытую грязью и слякотью мостовую, — у нас есть много общего. Как и у вас с Ксавье, и со всеми остальными членами нашей дружной компании.
Эжени посмотрела на него внимательно и устало.
— Что вы имеете в виду?
— Каждому из нас есть от чего бежать, — пояснил Анью бесстрастно, — и в какой-то момент каждый из нас пришел к умозаключению, что убегать вместе, по крайней мере, веселее, чем поодиночке.
— Вы хотите сказать…
— Я не хочу ничего сказать, — ответил Анью, — я всего лишь уточняю, что мы покидаем город завтра, утренним поездом. Вы можете отправиться с нами. Месье О. — вы же видели его, да? — не откажет вам, я уверен.
— Уверены?
— У него страсть к людям необыкновенным, — усмехнулся спутник Эжени, явно преисполняясь в этот момент какими-то радостными для него воспоминаниями, — и не уверяйте, что не являетесь таковой. Я видел вас и был поражен, а меня, клянусь, мало что может поразить. Не думайте, что я хочу вам польстить, но вы — сама смерть…
— И все же вы польстили мне, — Эжени опустила голову, чтобы украдкой вытереть слезы, скопившиеся на ее ресницах, и Анью деликатно сделал вид, что не замечает ее минутной слабости или вовсе не придает ей значения; тем более, когда Эжени подняла голову и посмотрела на него, ни следа страха или растерянности не осталось в ее облике, одна лишь упрямая суровость и тихая, но многообещающая угроза, — я не смерть, месье. Я ее дочь.
--
*Бульвар Севастополь - одна из центральных улиц Нанта, ныне носящая название "Бульвар Сталинград".
**Замок герцогов Бретонских, основанный в XIIIв. и принявший свой нынешний вид двумя столетиями позже, и поныне является главной достопримечательностью города.
Последние спектакли сезона собирали полные залы: аплодисменты не смолкали по получасу после того, как опускали занавес, шампанское в антрактах лилось рекой, и ничуть не слабее был поток франков, текущих в кассу «Буфф дю Нор». Газеты заходились в восторженном экстазе; те, чьи рецензии были не так благожелательны, Даниэль со временем прекратил читать. В любом случае, никто не писал ни слова об истинном состоянии Лили — а оно, как видел Даниэль, с каждым днем становилось все более скверным.
— Пусть соберется и оставит свои капризы, — цедила Мадам, по привычке выражающая свою тревогу в раздражении на всех вокруг. — У нее ни в чем нет нужды. Какого черта ей еще надо?
