— Из уважения к твоим чувствам, — Анью кивнул ему и снова повернулся к испанцу, положил руку ему на плечо; Эжени при этом заметила, что тот подслеповато щурится, с явным трудом всматриваясь в его лицо. — Ксавье, как твой лучший друг я могу сказать…
В этот момент перед Эжени поставили блюдо с источающим пар омаром, и она позволила себе отвлечься на еду; к слову говоря, из всей компании за столом никто не обращал на нее никакого внимания, даже Анью не допускал в ее сторону ни одного лишнего взгляда, ничем не показывая свой интерес, из чего она сделала вывод, что по каким-то причинам он решил скрыть их знакомство от своих друзей. Ее, отнюдь не нуждавшуюся сейчас в чьем-либо излишнем внимании, это всецело устраивало, и она, никем не отвлекаемая, смогла расправиться со своим обедом и заказать десерт — как раз тогда, когда собравшийся на подмостках оркестр заиграл первые такты венского вальса.
— Боже, и тут… — невольно усмехнулась Эжени себе под нос, но тут же состроила серьезное и в чем-то безразличное выражение лица, когда увидел, что Анью оставил своих друзей и направляется к ней.
— Позволите вас пригласить?
— С удовольствием, — сказала она, берясь за его ладонь. Не стоит напоминать отдельно, что искусством танца Эжени владела в совершенстве, и не существовало в мире ни одной музыки, которую она не смогла бы укротить, подчинить своим отточенным и в то же время плавным движениям; что до вальса, то она вовсе могла бы станцевать несколько туров подряд, не открывая глаз и даже не приходя в сознание, и тем более велико было ее удивление, когда она поняла, что ее новоиспеченный партнер ни в чем не уступает ей в умении слиться с танцем в единое целое. Можно было представить, что Анью не весит ровно ничего, ибо шаги его едва касались блестящего паркета, но за этой кажущейся воздушностью крылась неуловимая, но непреодолимая сила, которой невозможно было сопротивляться — поняв, что в кои-то веки ее действительно ведут, плавно и умело, а не тянут за собой, порываясь наступить на подол или отдавить ногу, Эжени не сдержала потрясенного вздоха.
— Вы очень хороши.
— Вы тоже, — произнес он серьезным тоном, но во взгляде его при этом загорелся непонятный огонь. — Танцевать с вами — великое удовольствие. Настоящее украшение вечера.
— Благодарю, — Эжени позволила себе чуть крепче сжать его плечо, и Анью, несомненно почувствовав это, в немом удовлетворении прикрыл глаза. — К слову, омары были прекрасны. Вы не ошиблись.
— Я редко позволяю себе такую роскошь, как ошибаться, — ответил он без лишней скромности. — Но повара сегодня превзошли себя. Должно быть, предчувствовали, какое блестящее общество здесь соберется.
Эжени состроила недоуменную гримасу, показывая, что ждет уточнения, и Анью не замедлил ей его предоставить:
— Кто бы мог подумать, что в одном зале сегодня соберутся самые опасные грабители Старого и Нового света, лучшая куртизанка Парижа, — его руки закаменели, не давая Эжени, у которой внутри все разом свело судорогой, вырваться или отступить, — и один из самых дорогих наемных убийц Европы, который пришел следом за вами и весь вечер не сводит с вас глаз.
— Ч… что? — спросила она беспомощно, не зная, что делать со своим раскрытым инкогнито. Анью, напустив на себя таинственный и одновременно игривый вид, наклонился к ее уху, чтобы прошептать — и, наверное, в зале не нашлось бы ни одного человека, кто угадал бы по его лицу истинный смысл его слов:
— Мужчина в двух столиках от вашего. Не оборачивайтесь. Сейчас мы повернемся, и вы его увидите.
Эжени, взглянув на него, рассмеялась и опустила взгляд, точно он сделал ей остроумный и двусмысленный комплимент:
— Кто он?
— Никто не знает его имени. Но у него отличная репутация. Он убивает исподтишка, использует особый нож, который называют «мизерикорд». Удар милосердия… когда-то так добивали тяжело раненых рыцарей, вгоняя лезвие в сочленения доспехов. Лезвие очень тонкое, и обычно жертва чувствует лишь небольшой укол, прежде чем истечь кровью.
Он говорил, усмехаясь, точно рассказывал веселую историю или шутил; Эжени продолжала удерживать на лице улыбку, радуясь тому, что за слоем румян и пудры не видно бледности ее лица.
— Как я уже говорил, этот человек пришел следом за вами, — произнес Анью, и голос его звучал для нее громче и яснее любой музыки и любого шума, — и не может от вас оторваться. Либо он пополнил ряды поклонников вашего таланта, либо…?
— Либо… — эхом повторила Эжени, стараясь не поддаваться затопляющей разум панике. Впрочем, воцарившаяся в зале тишина позволила ей быстрее взять себя в руки; Анью наградил ее долгим взглядом, удостовериваясь, не собирается ли она лишиться чувств, но она лишь улыбнулась, коротко кланяясь ему:
— Благодарю, месье. Надеюсь, мы повторим танец в нашу следующую встречу?
