— Я редко об этом думаю, — наконец признался он. — Если только Франция вернет себе те места… но почему-то сомневаюсь, что доживу до этого момента, — он улыбнулся немного виновато, точно прося прощения за свои не слишком патриотические настроения. — Но почему ты спрашиваешь?
— Матушка говорила, — степенно ответила Лили, — хочешь узнать человека — спроси его о доме.
— Интересная точка зрения, — произнес он, понемногу увлекаясь этой мыслью. — Где тогда твой дом?
Без тени сомнения или колебания Лили ответила:
— У Мадам. Я там совсем немного, но очень ко всему привязалась. Мне очень повезло, что она согласилась меня принять.
Последнюю фразу она произнесла на одном дыхании, точно стараясь не забыть слова, но Даниэль не успел уточнить, в чем же, по ее мнению, заключается везение: они подошли к дому, и он отвлекся на то, чтобы разыскать в кармане ключи, а затем, захваченный мыслями о грядущей работе, позабыл обо всем остальном.
— Как высоко, — только и проговорила Лили, пока они поднимались по лестнице на последний этаж. Даниэль, шедший впереди, пару раз обернулся, думая, не нужна ли ей передышка, но она не подала виду, что могла устать, и продолжала упрямо преодолевать ступеньку за ступенькой. Только у самой двери мансарды стало ясно, что у нее порядком сбилось дыхание.
— Там немного неприбрано, — пояснил Даниэль, вспоминая, какой творческий беспорядок царит в его небогатом жилище. — Не обращай внимания.
Лили действительно не обратила, сделав это одновременно старательно и деликатно: переступила через скомканные наброски, которыми был усеян пол, даже не взглянув на них, обогнула старую софу с беспорядочно сваленной на ней одеждой, прошла мимо заваленного бумагами стола и прислоненного к нему мольберта, чтобы остановиться у распахнутого окна и, едва взглянув в него, вскрикнуть восхищенно:
— Красиво как!
— Да, — согласился Даниэль, подходя к ней. — Город как на ладони. Я это даже запечатлел. Хочешь посмотреть?
— Нарисовали? Хочу, конечно!
Картина, предназначенная для комиссии Академии, стояла тут же, у стены. Выбрав ее среди прочих, отобранных для той же цели, Даниэль протянул ее Лили.
— Вот это да, — вырвалось у нее, когда она оступила от окна, держа картину перед собой на вытянутых руках. — Как вживую.
— Это было не сложно, — сказал он как можно более небрежно, стараясь не показывать, как взяла его гордость от ее слов — сильнее, наверное, чем взяла бы от похвалы самого Леонардо. — Всего пара недель…
— Я бы так не смогла, — произнесла Лили, возвращая ему картину. — А меня вы как нарисуете?
— О, — он улыбнулся ей многообещающе и, видя, как загораются ее глаза, подмигнул, — это будет нечто совершенно особенное.
Засыпать себя вопросами он Лили не дал, просто кивнул ей в сторону ширмы, стоящей в дальнем, самом укромном углу:
— Там кое-что приготовлено. Я хотел бы, чтобы ты это надела.
На лице Лили проступил легкий румянец. Скрыться за ширмой она не торопилась — сначала подкралась к ней, заглянула одним глазом, точно думая, что может из-за нее ринуться что-то темное и угрожающее. Даниэль, усмехаясь про себя, ждал. Костюмом, который он раздобыл для Лили, выкупив за бесценок у театра Ателье (платье, предназначенное для царицы Савской, прожгла в двух местах неуклюжая гладильщица), он почти что гордился, как если бы скроил его самостоятельно. Легчайшее платье с верхом из тонкого кружева и вольно струящейся шелковой юбкой должно было превратить Лили в настоящую царевну, подчеркнув хрупкость и изящество ее фигуры; Даниэль ожидал, что его юная натурщица будет в восторге, но когда она, увидев платье, обернулась к нему, на ее покрасневшем лице было написано одно лишь недоумение.
— Да бог с вами, месье, — пробормотала она, явно не находя себе места, — я же в нем почти что нагишом буду.
— Здесь стыдиться нечего, — заверил ее Даниэль. — Ты когда-нибудь видела античные статуи?
Лили замотала головой, и Даниэль со вздохом пояснил ей:
— Очень многие из них изображают людей, как ты выражаешься, нагишом. И это величайшие произведения искусства, которыми восхищается не одно поколение.
Если его слова убедили Лили, то не до конца; она осторожно взяла платье в руки, рассматривая его, и видно было, что в ее душе происходит нешуточная внутренняя борьба.
— Что же, — наконец произнесла она, кусая губы, — людей только голыми рисуют, что ли?
— Нет, нет, конечно нет, — заговорил Даниэль, с трудом сдерживая смех. — Просто выбранный мной сюжет предполагает… некоторую вольность. В разумных пределах, конечно.
— Какой сюжет?
— Саломея с головой Крестителя, — важно объявил Даниэль, но стушевался, не найдя в ответном взгляде Лили даже искры понимания. — Ты и эту историю не знаешь?
Она сосредоточенно нахмурилась, напрягая свою память, и проговорила нерешительно:
— Кажется, кюре об этом говорил. Но я точно не помню…
