Лили не ответила, но ее ответа и не требовалось. Отвернувшись от нее, Жюли выловила со дна ванны губку и с сожалением вернула ее на полку.
— Иди, я закончу сама.
Присев на прощание в поклоне, Лили выбежала вон. Глядя ей вслед, Жюли коротко качнула головой:
— Цветочек, значит… шипы при нем тоже есть.
Неизвестно, что в собственных словах развеселило ее, но она рассмеялась; впрочем, стало ясно, что смех был не более чем попыткой скрыть приступ судорожного, удушающего кашля. Сотрясаясь, как одержимая, Жюли согнулась пополам и прижала ладонь ко рту; из груди ее вырывались тяжелые свистящие хрипы, и она вцепилась в бортик, чтобы не упасть, не соскользнуть под воду, лишившись сознания. В вязкой тишине ванной ее кашель разносился гулким эхом — по счастью, приступ продолжался недолго, и вскоре Жюли, пережидая последовавший за ним прилив обморочного опустошения, вновь смогла распрямиться и расправить плечи. Руку она уронила рядом с собой, и в том месте, где ее пальцы ушли под воду, разбегались по мутной глади мелкие разводы слизи и крови.
Лето вступило в свои права, и загустевший от жары воздух наполнился терпким ароматом цветущих лип, от которого сладко пьянило голову. В один из таких дней, когда солнце светило особенно ярко, а в заведении открыли все окна, пытаясь спастись от всепроникающей жары, Даниэль, порядком вымотанный, но довольный собой, сказал Мадам, что работа его закончена.
Она не торопилась высказывать свое мнение: прошла оба зала из конца в конец, изредка касаясь ладонью стен, на которых только-только высохла краска. По ее лицу невозможно было сказать, по нраву ли ей пришелся результат его трудов, и Даниэль, следующий за ней, успел начать тревожиться, что сделал что-то не так. Однако его опасениям, по счастью, не суждено было сбыться.
— Что ж, — наконец сказала Мадам, когда они вернулись в большой зал, — это хорошо. Я не думала, что ты справишься так быстро.
Не зная, что лучше ответить, он изобразил короткий поклон.
— Как бы то ни было, свою часть договора ты выполнил, — произнесла Мадам с видом покровительственным и величавым, точно ей предстояло вручить своему собеседнику орден или посвятить его в рыцари. — А я человек слова.
Даниэль выпрямился, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Мадам, распахнув двери зала, окликнула Лили, и та прибежала тут же, неловко подобрав юбку и от волнения едва не спотыкаясь о собственные ноги.
— Иди с ним, — повелела Мадам, кивая ей в сторону Даниэля. — Делай то, что он скажет. Я жду тебя обратно к вечеру.
Последние слова как будто были обращены не только к Лили; наблюдая за тем, как Даниэль уводит ее, Мадам как будто хотела сказать еще что-то, но передумала в последний момент — только коротко махнула рукой, когда за ними закрылась дверь, и, удостоив пустой зал еще одним удовлетворенным взглядом, скрылась наверху.
***
— Могу я задать вам вопрос?
Выйдя из заведения, Даниэль и Лили направились к бульвару; тот был забит снующими во все стороны экипажами, и они остановились, пропуская несколько из них. Один, управляемый лихачом-кучером, пронесся совсем близко, и Даниэль машинально схватил Лили за руку, заставляя ее отступить назад. Опасность миновала, и они смогли продолжить свой путь, но рук, хоть не было уже нужды держать их сомкнутыми, так и не разняли.
— Можешь задавать и не спрашивать разрешения, — ответил Даниэль, ненадолго останавливаясь у магазина с кистями и красками и прикидывая, всего ли у него дома достаточно для работы. Лили все же слегка помялась, прежде чем спросить — возможно, она считала свой интерес чем-то неприличным.
— Вы иногда странно разговариваете*. В некоторых словах… словом, вы не из Парижа?
— Нет, — ответил он, увлекая ее дальше, к площади Шапель. — Я родился в Меце. Это в Лотарингии. Но моя семья уехала оттуда, когда началась война.
— Война… — по тому, как произнесла Лили это слово, ясно было, что оно имеет для нее смысл весьма абстрактный, никак не соотносящийся с реальностью. — Вы помните войну?
Даниэль качнул головой:
— Нет. Просто в одно утро меня разбудили и сказали, что мы уезжаем. Тогда я ничего не понял, все было проделано в жуткой спешке… а уже потом узнал, что наш город заняли немцы.
— И что было потом?
— Потом? — переспросил Даниэль, не понимая, чем вызвано столь острое любопытство его юной спутницы. — Потом… ничего. Мы обосновались на новом месте. В чем-то оно было даже лучше прежнего. И не так далеко от Парижа.
— И что же, — Лили замедлила шаг, чтобы отряхнуть с подола капли воды, попавшие туда из-под колес проехавшей мимо повозки, — вы никогда не хотели вернуться?
— Куда? В Мец?
— Да, — кивнула она, поднимая на него взгляд. — Там ведь дом. Разве нет?
Ее вопрос, заданный совершенно искренним тоном, поставил Даниэля в тупик. Они с Лили продолжили свой путь, а он сосредоточенно размышлял, не зная толком, какой ответ будет правдивым и не будет звучать глупо.
