Мадам поднялась, едва не опрокинув чашку; несколько капель кофе попали ей на запястье, и она, даже не вытерев их, побежала на голос. Эжени ринулась за ней. Едва не отталкивая друг друга, они пронеслись по коридору, чтобы увидеть у самой лестницы Полину — и Жюли, лежащую у ее ног. Она упала навзничь, нелепо раскинув руки; лицо ее было бледно, глаза закрыты, а в уголках губ алели свежие кровавые пятна.
— Боже, — вырвалось у Эжени против воли. Думая, что сейчас упадет в обморок, она схватила Полину за локоть, и они застыли, вцепляясь друг в друга, наблюдая с почти священным ужасом, как Мадам порывисто склоняется над Жюли, прижимается к ее груди ухом.
— Она дышит, — проговорила она почти бесстрастно, поднимаясь. — Эжени, беги за врачом. Полина, помоги мне отнести ее в спальню.
Отмирая, Полина шагнула к ней, подхватила бесчувственное тело под руки. Эжени, решив не терять ни секунды, бросилась к ступеням — но одну секунду все же потеряла, случайно перехватив взгляд Мадам и заметив, что тот пуст, темен и не выражает ничего, как у человека мертвецки пьяного или лишившегося рассудка. Мадам показалась в тот момент не более чем оцепенелым подобием человека, и Эжени, предчувствуя, что не должна была видеть этого, поспешно кинулась вниз.
Врач провел в комнате Жюли никак не меньше часа, и за это время Эжени успела передумать столько, что удивлялась, как ее голова не разорвалась на части. Все свои душевные силы она употребляла на то, чтобы верить в лучший исход и передавать веру эту всем остальным, но тщетно: подавленно молчали как Полина с Дезире, так и успевшая прошмыгнуть в дом Лили. Взглянув на нее, Эжени вспомнила, что давно хотела расспросить ее о том, как проходят ее сеансы, но сейчас, конечно, было не время — да и все, кроме грядущего врачебного вердикта, казалось в этот тягостно бесконечный момент ненужным, неважным, никчемным.
Наконец, когда ожидание стало нестерпимым, и Эжени почувствовала, что сейчас начнет грызть собственную руку или край стола, наверху хлопнула дверь и послышались шаги; врач спускался первым, за ним ступала Мадам, и по ее поджатым губам, сосредоточенному прищуру и сжатым в кулаки ладоням Эжени поняла, что последним надеждам лучше истаять, как дым, прежде чем они окажутся безжалостно втоптанными в истинное положение вещей.
— Тяжелая форма гриппа, — объявил врач, стараясь смотреть поверх голов всех собравшихся и из-за этого приобретая вид плохого актера, не выучившего роль. — Крайне заразная. Мадемуазель Жюли необходим полный покой в течение нескольких дней. Возможно, и недель.
Полина тихо ахнула. Лили шмыгнула носом, и Дезире тут же сделала точно самое, точно повторяя за ней. Эжени осталась недвижима. В том, что врач кривит душой, она не сомневалась ни секунды, и все свое внимание употребляла на то, чтобы попробовать отыскать какие-то намеки на правду в лице Мадам. Но та стояла, как нарочно, в тени, и безучастно смотрела прямо перед собою; когда врач, попрощавшись, ушел, она сделала попытку удалиться к себе, но Эжени не дала ей этого сделать. Оставив остальных взволнованно перешептываться внизу, она выбежала из дома следом за Мадам и, ничуть не церемонясь, схватила ее за руку у самой двери.
— Что тебе еще? — спросила Мадам с безграничной усталостью, оборачиваясь и видя, кто стоит перед ней. — Ты не слышала, что сказал месье Дюбуа?
— У него плохо получается лгать, — резко сказала Эжени, насупившись и упрямо глядя Мадам в глаза. — Что с Жюли?
— Эжени, — начала Мадам, но та не дала ей договорить.
— Что с Жюли? Я хочу знать! Я имею право знать!
— Слишком много вопросов, — процедила Мадам, оглядываясь по сторонам в явственном стремлении понять, не является ли кто-то нечаянным свидетелем их разговора. — Впрочем, разве можно ждать от тебя чего-то другого?..
Эжени крепче вцепилась в ее запястье, давая понять, что не отступит ни на шаг, пока не получит ответа, и не потерпит никаких попыток ускользнуть от него. Мадам, кажется, в полной мере это осознавала: с тяжелым вздохом она отворила дверь своего жилища и жестом пригласила Эжени следовать за собой.
— Поговорим внутри. Не хочу, чтобы нас слышали.
Когда они оказались в коридоре, Мадам заперла дверь со всей тщательностью, точно к ним порывались вломиться; Эжени наблюдала за ней, скрестив на груди руки.
— Итак? — спросила она, когда ей показалось, что молчание чрезмерно затянулось. Мадам прошла мимо нее к одному из кресел, на которых обычно располагались ее гости, если им приходилось ждать, пока к ним выйдет хозяйка, тяжело опустилась в него и сжала пальцами виски, как если бы ее мучила мигрень.
— Конечно, ни о каком гриппе речи не идет, — произнесла она, закрывая глаза. — О, если бы это был грипп!
— Тогда что? — Эжени порывисто приблизилась к ней, опустилась рядом, легко накрыла ладонями ее колени. — Это что-то ужасное? Поделитесь со мной. Клянусь, я не скажу никому.
