— Эти, — произнесла Мадам, показывая на вторые часы, — сделал мой отец. Он был часовщиком, как и многие поколения его предков. У него была своя мастерская, и я любила смотреть, как он работает. Он был настоящим фанатиком своего дела, месье. Мог сидеть и часами вытачивать одну-единственную шестеренку, чтобы затем, столь же скрупулезно, устраивать ее на нужном месте в механизме. Он не успокаивался, пока все не становилось идеально. Эти часы будут работать бесперебойно еще долгие годы.
— А эти? — поинтересовался гость, указывая на первый образец. Мадам пожала плечами:
— Я думаю, от них этого не требуется. Они были изготовлены на фабрике, которая открылась неподалеку от нас. Моему отцу могла потребоваться не одна неделя, чтобы изготовить такие часы. Фабрика выпускала их десятками и сотнями каждый день.
— О, — произнес гость, сочувственно прикрывая глаза. Мадам, забрав у него фабричные часы, вытянула их на цепочке перед своим лицом, будто стремясь саму себя загипнотизировать. На лице ее бродило странное выражение — завороженное и ненавидящее одновременно.
— Работа отца обесценилась и превратилась в ничто. Ему пришлось продать мастерскую, чтобы свести концы с концами, и он уже не оправился от этого. Наша семья обнищала, и мне пришлось пойти работать на фабрику — ту самую, которая его уничтожила.
Опустив часы обратно на стол, она сделала несколько нервных шагов вокруг стола, к серванту, на котором стояли еще одни часы — массивные, золоченые, надежно укрытые непроницаемым стеклянным колпаком. Возле них Мадам остановилась, коснулась кончиками пальцев стекла, где виднелось ее искаженное отражение.
— Знаете, что поразило меня больше всего, месье? Скорость. Та скорость, с которой машина производила детали. Моему отцу требовался для этого не один час, я говорила. Машине хватало одной-двух секунд.
Гость ничего не ответил, но Мадам ответ и не нужен был. По тому, как она держалась, можно было решить, что она вовсе забыла о том, что в комнате есть кто-то, кроме нее.
— Тогда-то я сделала важный шаг, чтобы приблизиться к пониманию современного положения вещей. Мир невообразимо изменился за последние годы и продолжает меняться каждый день, каждую минуту. Уже сейчас мы делаем то, что еще пятьдесят, тридцать, десять лет назад казалось немыслимым. А что будет дальше? Никто не может загадывать. Все, что мы можем — пытаться успеть за окружающими нас переменами, чего бы нам это ни стоило. Одно сменяет другое так же, как тасуются карты в колоде. Наше время — не для романтиков, предпочитающих держаться за старое. То, что отжило свой век, мы должны отбросить, иначе нам предстоит оказаться на обочине вместе с такими же глупцами, кто думает, будто есть в мире что-то постоянное и не подверженное изменениям.
Весь этот монолог был произнесен ей спокойно, без патетики, без какого-либо изумления, которое обычно сопровождает внезапное озарение; было ясно, что Мадам не первый день живет с этими умозаключениями, и успела не просто свыкнуться с ними, а сжиться, сделать своей плотью и кровью. И ее гость, несомненно, был впечатлен.
— Я говорил уже и повторю еще, — произнес он, наконец-то вспоминая про папиросу; от той, правда, мало что осталось, и он полез в портсигар за новой, — я жалею о том, что вы не мужчина. Мало кто из наших политиков может похвастаться таким здравомыслием. Людей, подобных вам, не хватает в Собрании, в кабинете министров… возможно, и на самых высоких постах.
Мадам, отвлекаясь от одолевших ее размышлений, повернулась к нему. Лицо ее было бледно, но на губах бродила польщенная улыбка.
— Вы переоцениваете меня. Все, что я могу — хорошо делать свою работу.
— И вы справляетесь с ней прекрасно, — заверил ее гость. — Я пожелал бы вам успеха, но знаю, что он будет сопутствовать вам и без меня. А сейчас я вас оставлю. Свяжитесь со мной, когда наш австрийский знакомый даст о себе знать.
— Непременно.
Гость ушел. Оставшись одна, Мадам села в кресло, которое тот занимал, придвинула к себе часы, взяла их в ладони, приблизила к своему лицу. Те продолжали блестеть в ее пальцах — одинаково и равнодушно.
— Действительно, — пробормотала Мадам себе под нос, прежде чем захлопнуть крышку на одних и на других, — действительно никакой разницы.
---
*Принято считать, что основателем принципа конвейера стал Г. Форд в 1914 году. Но масштабы индустриализации, к концу XIX века захватившей всю Европу и Америку, задолго до того хватило, чтобы наладить выпуск товаров массового производства. Будем считать, что мадам Э. предвосхитила направление технического прогресса :)
