В сумрачной тишине, в которую была погружена комната, было слышно, как натужно и хрипло дышит Жюли. Бледная, укрытая двумя одеялами, она казалась впавшей в летаргию, и Мадам приблизилась к ней без всякой опаски, чтобы оставить на прикроватной тумбе дымящуюся кружку с травяным отваром. На несколько секунд она задержалась у постели, внимательно изучая осунувшееся лицо больной - истончившаяся, будто стеклянная кожа, ввалившиеся щеки, заострившиеся черты, - а затем, укрепляясь про себя в каком-то решении, развернулась, чтобы уйти.
- Это яд? - донеслось ей в спину. - У себя сцедила, ведьма?
Мадам остановилась, но не обернулась, устремила взгляд в потолок, словно прося у неба выдержки.
- Не неси чушь, - произнесла она. - Тебе нужно пить это, пока ты не придешь в себя.
В грудном, булькающем звуке, который издала Жюли, с трудом можно было узнать смешок.
- Приду в себя? Не смеши. Загнанных лошадей пристреливают. Но ты скупишься даже на пулю.
Мадам, качнув головой, сделала движение к двери, но остановилась. Неизвестно было, что задержало ее; возможно, голос Жюли, даже находящейся между жизнью и смертью, не утратил хотя бы часть своего чудесного свойства.
- Выпусти меня отсюда, - потребовала Жюли, поднимаясь на постели; взгляд ее лишился обычного отрешенного выражения, и теперь глаза были единственными, что жило на ее застывшем лице. - Мне нужен воздух.
- Ты недостаточно оправилась, - ответила Мадам, бросая на нее взгляд через плечо.
- Я не оправлюсь, - сказала Жюли очень спокойно, как говорят о свершившемся и очевидном.
- Я знаю.
Забывая себя от ярости, Жюли откинула одеяло и вскочила с постели. Лицо ее было страшно искажено, голос вздрагивал на каждом слове - впервые за многие годы она была в шаге от того, чтобы сорваться на слезы.
- Ты хочешь заморить меня голодом, стерва! Надеешься, тебе все сойдет с рук!
Мадам вздрогнула, точно ее кольнули в спину тонкой холодной иглой, и наконец-то обернулась к Жюли всем телом. Так они застыли, как статуи, в полумраке, глядя друг на друга, в беззвучной, но от того не менее ожесточенной схватке. Наконец Мадам заговорила, и голос ее звучал искусственно и бесцветно:
- Чего ты хочешь? Выйти отсюда? Внизу гости. Хочешь, чтобы они увидели тебя? Увидели, во что ты превратилась?
Жюли не успела ответить - Мадам, тоже теряя самообладание, подлетела к ней, схватила за руку и подтащила к зеркалу, украшавшему будуарный столик; льющийся в окно лунный свет равнодушно выхватил из темноты силуэты обеих, но особенно - угловатую, теряющуюся в ночной рубашке, почему-то сейчас нелепую, как склеенную из нескольких, фигуру Жюли.
- Смотри! - приказала ей Мадам, почти вплотную приближая ее лицо к поверхности зеркала. - До чего ты себя довела? Ты развалина!
- Я довела? Я?!
Вырываясь, Жюли отступила - зеркало, задетое ее рукой, покачнулось, но не упало, и отражение в нем сотряслось и смешалось на миг.
- Я помню, - прошептала Жюли, порываясь осесть на пол, но усилием воли не позволяя себе этого делать. - Когда все только началось... когда я спела эту дурацкую песню и все сошли от меня с ума, ты одурела от денег. Ты была готова продать меня любому!
- Амплуа наивной дурочки тебе никогда не шло, - бросила Мадам презрительно. - Ты что, ожидала куртуазных комплиментов и поцелуев рук?
- Я помню их всех, - продолжала Жюли, не слушая ее. - Я помню все, что они со мной делали. И что ты сказала мне в те дни, когда я впервые заболела и мне была нужна передышка? Помнишь? Помнишь?
Наверное, в наступившей тишине можно было различить обычно недоступные человеческому уху звуки небесных сфер. Мадам скрестила на груди руки и поджала губы, явственно принуждая себя не отворачиваться, но видно было, что воспоминания, вернувшиеся к ней в этот момент, по меньшей мере ей неприятны.
- "Дай Эжени подрасти", - прошептала Жюли с безжалостной решимостью. - Так ты сказала мне. Ты бы выпихнула к ним и ее! Тебе было все равно... всегда было все равно...
Голос изменил ей, как и дыхание; давясь кашлем, не справляясь с собой, не удерживаясь на подогнувшихся ногах, она в изнеможении опустилась на пол. Мадам оставалась непоколебимой.
- Я делала то, что должно, - произнесла она наконец, награждая скорчившуюся Жюли взглядом одновременно снисходительным и брезгливым. - Но ты всегда была слишком эгоистична, чтобы это понять.
Жюли не смотрела на нее больше - сидела, уперев взгляд в пол, укрывшись за упавшими на лицо волосами, только слетело с ее губ вместе с пузырящейся на них кровью:
- Катись к дьяволу.
Мадам не обратила внимания на ее отчаянное проклятие.
- Ты останешься здесь, пока я не решу, что делать, - приговорила она, подбирая подол и поворачиваясь к двери. - Так будет лучше для всех. Ты не в себе.
