— Я понимаю, — произнесла она, придвигаясь к Даниэлю и касаясь его плеча; все его тело прошила дрожь, но он не сумел отшатнуться, — я понимаю, что тобой движет. Я смогла взглянуть на нее твоими глазами. Не попробуешь взглянуть моими?
Не представляя, о чем она говорит, но повинуясь ее просьбе, Даниэль сделал несколько шагов к окну. То выходило во внутренний двор заведения; взору Даниэля предстало, как носятся по нему с гиканьем Лили и Дезире, сопровождаемые стерегущим заведение волкодавом: пес, оглашая все вокруг лаем, пытался схватить палку, которую они ловко перебрасывали друг другу, а они заливались звонким хохотом каждый раз, когда им удавалось обвести его вокруг пальца. Один раз Лили оступилась и рухнула прямо в лужу топкой осенней слякоти, но это ничуть не преуменьшило ее радостного настроения, даже наоборот — привело ее в восторг.
— Посмотри на нее, — произнесла Мадам, тоже наблюдавшая за этой сценой; Даниэль, которому неожиданный пронзительный прилив нежности ударил в самое сердце, невольно протянул к Лили руку и вздохнул, когда его пальцы соприкоснулись с прохладной поверхностью стекла. — Она выросла в грязи и не знает ничего, кроме нее.
Дезире, оказываясь рядом с Лили, протянула ей руку, чтобы помочь подняться, но та, не переставая смеяться, попыталась опрокинуть ее рядом с собой; не прошло и секунды, как в лужу рухнули уже обе, поднимая вокруг себя целый шквал брызг. Мадам, глядя на это безобразие, только качнула головой.
— Я не виню ее. Мы все пришли из ничего. И в ничто же уйдем, когда придет время, а его нам отпущено не так уж много. Только мы решаем, как распорядиться им в перерыве между ничем и ничем. И я не сторонник мнения, будто это время можно тратить впустую. Мир многое готов предложить нам, если мы покажем себя способными взять, и наплевать на то, что думают другие. Ты ведь сам так думаешь, иначе бы не остался здесь.
Он только склонил голову, осознавая, что ему нечего противопоставить холодной, ясной, беспощадной правоте ее слов. Минута отрезвления после вспышки ярости оказалась для него мучительной; он устало прислонился к стеклу, чувствуя, как вспыхнувшую кожу на лбу точно покалывает сотня ледяных игл. Голос Мадам гулко отдавался в его тяжелой, опустевшей голове:
— Ты сам не отказываешь себе в шансе взять то, что сможешь получить. Так почему хочешь лишить этого шанса ее? Из-за своей глупой ревности?
Даниэль повернулся к ней. Ему оставалось только удивляться и завидовать непоколебимости этой женщины; казалось, даже если рядом с ней начнется шторм, ураган или война — ничто не пошатнет установленное в ее душе равновесие, ничто не заставит ее дрогнуть, да что там — не пошевелится ни единый волосок в ее тщательно уложенной прическе.
— Я погорячился, — выдавил он с усилием.
— Я знаю, — добродушно ответила Мадам, всем своим обликом показывая, что ничуть на него не сердита. — Но я думаю, ты скоро сможешь взглянуть на все по другому. Я вижу, что у Лили большое будущее. И ты как никто другой поможешь ей его достичь.
«А я буду рядом», — безошибочно слышалось в ее словах, и это несколько его ободрило.
— Пообещайте мне, — медленно произнес он, глядя в глаза Мадам и надеясь, что от этого ему передастся хоть тысячная доля ее уверенности, — что с ней не случится ничего дурного.
— Обещаю, — просто ответила она, как будто ожидавшая его условия и даже слегка удивлённая тем, что он выдвинул его так поздно.
— Хорошо, — проговорил Даниэль, зажмуриваясь, чтобы отрезать от себя любые возможные сомнения. — Я сделаю то, что смогу.
— Конечно, — отозвалась Мадам. — Разве может быть по-другому.
Даниэль сидел на ставшем привычном ему месте в углу большого зала, вслушивался краем уха в звуки венского вальса, который наигрывала на фортепиано Мадам, пил мелкими глотками кофе и на разложенных перед ним листах набрасывал грифелем все, что приходило ему в голову. Преимущественно, конечно, это была Лили — в анфас, профиль, полный рост, повернувшая голову, присевшая в поклоне или расправившая плечи, чтобы вернуться к танцу с прерванного такта, — и в этом не было ничего удивительного, ведь она была тут же, перед его глазами: плавно, хоть и сбиваясь иногда с шага, описывала круги по залу рука об руку с Полиной, которая недурно вжилась в роль партнера и вела весьма уверенно, будто только этому и училась всю свою жизнь. Лили, напротив, была предельно сосредоточена — из того, что пыталась преподать ей Мадам, многое она схватывала на лету, но вальс упрямо не желал даваться ей, и раз за разом она допускала небольшие, но досадные огрехи, приводившие Мадам в ярость. Впрочем, Мадам всегда находила, к чему придраться.
— Блестяще, — произнесла она скептически, прекращая играть и подходя стремительным шагом к ежащейся Лили, отстранившейся от своей партнерши. — Блестяще для свинарки, приехавшей в Париж впервые. Сколько раз я буду повторять?
Лили смолчала, зная по опыту, что любые оправдания только взбесят Мадам еще больше, и тут же получила от нее несильный, но хлесткий удар по плечу тонкой лаковой тростью.
