— Приведи себя в порядок! Все румяна растеклись! — донесся окрик Мадам из большого зала, а за ним — торопливые, быстрые шаги по лестнице. Очевидно, Лили, не выдержав, тоже решила сбежать, и Даниэль, решив не терять ни секунды, пожелал Эжени удачной репетиции и тоже пошел наверх.
Лили заняла комнату, принадлежавшую ранее старшей подруге; Даниэлю уже приходилось бывать здесь, но он чувствовал себя на редкость неуютно, когда переступал порог, ложился в слишком мягкую, усеянную целым взводом подушек постель. Здесь он был как будто на ладони, и ему казалось, что каждая деталь обстановки смотрит на него глазами Мадам, со знакомым проницательным неодобрением, и это не могло не приводить молодого человека в смущение, которое могло иметь самые неловкие и даже постыдные последствия. Лили, впрочем, была в восторге от своего нового жилища: оно казалось ей настоящим дворцом, и она призналась как-то, что первые несколько дней побаивалась прикоснуться к мебели лишний раз. Сейчас она достаточно обжилась на новом месте, чтобы не тревожиться такими мелочами: когда Даниэль зашел в комнату, Лили, шмыгая носом, отодвигала ящики будуарного столика один за другим, пытаясь найти что-то из своего косметического арсенала.
— Да где же оно, лопни мои глаза… а! — подняв голову и увидев Даниэля в стоящем перед собою зеркале, она от неожиданности едва не вскрикнула. — Это вы. Ходите так неслышно. Я уж думала — Мадам и тут добралась…
Она силилась улыбнуться, но непрошено вырвавшиеся из глаз слезы продолжали течь по ее лицу. Явно не соображая, что делает, Лили едва не вытерла их рукавом, но Даниэль вовремя оказался рядом — привлек к себе и осторожно, чтобы не размазать многослойный, почти театральный грим еще больше, промокнул ей щеки собственным платком.
— Спасибо, — проговорила Лили, понемногу успокаиваясь в его руках. — Не хватало только платье испортить. Мне же его Эжени отдала.
Платье — ярко-алое, со змеящейся от самого декольте до подола золотой вышивкой, — было действительно хорошо, и Лили в нем была похожа то ли на принцессу, то ли на богато изукрашенную статуэтку из тех, которые украшали камин в комнате матушки Даниэля. Статуэтки изображали танцовщиц балета; в детстве он, мучимый своей извечной тягой к прекрасному, подолгу любовался ими, но Лили, что естественно, заслуживала его внимания больше всех их, вместе взятых — даже сейчас, когда была готова совсем обессилеть и капитулировать перед кажущейся тщетностью собственных усилий.
— Наверное, Мадам права, — проговорила она тише, забирая у Даниэля плоток и утирая слезы, скопившиеся под ресницами, — я ни на что не гожусь.
— Может быть, на самом деле она так не думает, — ответил тот, вспоминая, что сказала ему Эжени. — Просто она хочет, чтобы это тебя подстегнуло.
Лили, ничуть не обрадованная его словами, состроила недоверчивую гримасу:
— Вы все мудрите. Мозгов у меня нет, вот и все.
— Позволю себе не поверить, — улыбнулся он. — Два месяца назад ты не прочитала бы собственное имя.
— Да, но… — она не смогла сходу придумать, чем ответит, и попыталась отвернуться, отодвинуться, только чтобы не смотреть на него, но не успела: Даниэль коснулся губами ее щеки и ощутил, что Лили трепещет, как если бы он целовал ее впервые.
— Я постараюсь придумать, — пообещал он, доверительно понижая голос, — чем можно помочь.
Лили вновь встретилась с ним взглядом, и он не без удовольствия увидел, что она снова улыбается.
— Мозги мне новые подарите, что ли?
— Зачем? — усмехнулся он, отпуская ее. — Думаю, и эти хороши.
***
Очередная попытка ни к чему не привела, и донельзя разозленная Мадам отправила утомившуюся Полину наверх, готовиться к предстоящему вечеру. На Лили, раздавленную, едва не валящуюся с ног, она даже не взглянула — прошла мимо нее к коридору, ведущему во внутренний двор, и непреклонно хлопнула дверью.
— Скажи, — Даниэль успел допить кофе и добавить сверху пару бокалов вина, так что настроение у него, несмотря ни на что, оставалось приподнятым, — ты сама понимаешь, почему ошибаешься?
— Со счета сбиваюсь, — мрачно ответила Лили, с явным облегчением сбрасывая туфли; не надо было быть провидцем, чтобы понять, что у нее чудовищно ноют ноги после нескольких часов, проведенных на каблуках. — Пытаюсь музыку слушать и считать в такт, как Мадам говорит. Да вот же… отвлекаюсь. Не получается.
— А куда двигаться — представляешь?
Лили устремила на него непонимающий взгляд.
— Вы что имеете в виду? Шаг назад, потом шаг вправо… это?
Понимая, что лишенный наглядности разговор неизбежно зайдет в тупик, Даниэль опустил перед Лили перевернутый лист, на обратной стороне которого оставался неудачный набросок, и принялся объяснять, хотя скорее — путано пересказывать где-то когда-то прочитанное:
— Это просто… геометрия. Ты будто чертишь на полу невидимую черту. Представь, что ты движешься, а за тобой остается след. У каждого танца есть форма. Вальс, например — вот такой…
Азартно склонившись над листом, Даниэль провел на нем жирную грифельную кривую.
— Видишь? Не зацикливайся на счете, просто держи форму в голове.
