**Дьюла Андраши-старший (1823-1890) - венгерский политический деятель; участник революции 1848г., после поражения уехал в эмиграцию и был заочно приговорен к смерти австрийским правительством. Получив амнистию, вернулся на родину и после провозглашения двуединой империи в 1867г. получил пост премьер-министра - фактического главы венгерского государства. С 1871 по 1879 годы занимал пост министра иностранных дел Австро-Венгрии.
***Шарль Зидлер (1831-1897) - антерпренер и импресарио. В 1877 основал цирк в помещении ипподрома у моста Альм, в 1885 - концерт-холл Jardin de Paris, в 1888 - первые во Франции "Русские горки". Наибольшую известность принес ему знаменитый "Мулен Руж", открытый в 1889. "Театр Зидлера" - выдумка автора, собирательный образ многих проектов этого деятельного господина.
Мадам, тщательно завязав на затылке шнурок изящной черной полумаски, обернулась к своим спутникам.
— Готовы?
— Да, — откликнулись они дружно и нестройно, и, следуя за ней, ступили под расписанные своды переполненного людьми зала, громадного настолько, что для его освещения требовалась не одна, а целых три массивных, отливающих золотом люстры.
Ежегодный маскарад в театре Зидлера был событием. Никто в здравом уме не подумал бы пропустить его: здесь заводились знакомства, обстряпывались дела, заключались пари и сделки. Все гости были в масках, разряженные подчас так причудливо, что даже Даниэль, привыкший к светскому обществу, потерялся посреди этого бурного разноцветного водоворота. Только присутствие Мадам поддерживало в нем уверенность, и он старался следовать за ней шаг в шаг, точно она была лоцманом, единственным знающим дорогу сквозь враждебные волны.
— Черт, — негромко процедила она, резко останавливаясь, и Даниэль едва не врезался ей в спину. — Конечно же, она здесь.
Речь шла о мадам Т. — окруженная поклонниками и почитателями, она восседала в кресле на небольшом возвышении, с царственным снисхождением расточая всем вокруг благосклонные взгляды, а тем, кто удостаивался особой чести — протягивая руку для поцелуя. Мимолетно поморщившись, как от зубной боли, мадам Э. растянула губы в безликой, но безукоризненной улыбке и принялась протискиваться вперед; Даниэль двинулся за ней, не желая оставаться один.
— Мерзкая старая дрянь, — проговорила мадам Э., не переставая улыбаться, и внезапно вцепилась Даниэлю в руку так крепко, что он чуть не вскрикнул. — Не забудь поклониться ей с таким видом, будто мечтаешь о том, чтобы она навалила тебе на голову. Будешь недостаточно вежлив — завтра тебя найдут в Сене без рук, ног и языка.
В груди у него что-то холодно сомкнулось, и он не стал уточнять, преувеличивает ли мадам Э. или шутит, благо успел узнать ее достаточно хорошо, чтобы понять, что по характеру своему она не предрасположена ни к тому, ни к другому. Им удалось приблизиться к мадам Т., и мадам Э. обменялась с нею поцелуями, а Даниэль, чувствуя, как у него подгибаются колени, коротко прижался губами к пухлой, унизанной кольцами ладони. На него дохнуло густым, удушающим запахом разложения, который не мог замаскировать никакой парфюм; голова у Даниэля закружилась, его едва не шатнуло, но он каким-то чудом сумел устоять на ногах.
— Какой милый мальчик, — сладко пропела мадам Т. и потянулась потрепать его по щеке; прикосновение Даниэль выдержал стоически, задержав дыхание. — Я никогда не сомневалась в вашем умении раскрывать таланты, дорогая. Теперь вижу, что оно распространяется не только на ваших девочек.
Мадам Э. ответила ей с легким поклоном:
— Не сомневаюсь, что в ближайшем будущем мы воочию увидим подтверждение вашим словам.
— Конечно, конечно, — чрезвычайно благодушно сказала мадам Т. — Все знают, что в этом сезоне нас ждет нечто необыкновенное… повеселитесь на славу сегодня, дорогие мои. Все знают, это хорошая примета.
На этом аудиенция, к радости Даниэля, оказалась окончена. Добравшись до фуршетных столов, он привел себя в чувство несколькими глотками ледяного, приятно покалывающего язык шампанского, затем нашел взглядом Лили — она, изображавшая Коломбину в черно-белом платье и такого же цвета маске, разговаривала с мужчиной в маске лесного царя и его спутницей-наядой, стройной, богато разодетой, держащейся непринужденно, но с подчеркнутыми достоинством. Слушая очередную реплику Лили, наяда протянула руку, чтобы снять с ее волос нечто невидимое глазу, что-то мягко сказала ей, и они обе рассмеялись.
— Несравненная Адель, — раздался вдруг рядом с Даниэлем насмешливый голос Эжени; изображавшая снежную королеву в расшитом стеклянными льдинками платье пронзительно-голубого цвета, она взирала на наяду со странным выражением, где можно было прочитать одновременно оттенки презрения и зависти. — Теперь ее мало кто так называет, конечно. Ходят слухи, что скоро она станет баронессой фон Хольцер и навсегда покончит со своим прошлым, которое ее так тяготит. Ее спутник — Хольцер и есть. Поверенный немецкого атташе в Париже. Они часто появляются вместе последнее время. Он от нее без ума.
