Пассаван посмотрел на него одновременно благодушно и снисходительно:
— Взгляни на меня, друг мой. Я родился на золотом мешке, пальцем о палец для этого не ударив. Всю работу за меня сделали мои достопочтенные предки. И что теперь? Закон всемирного равновесия — я верю, что таковой существует и влияет на жизнь каждого из нас, даже если мы того не видим, — говорит мне делиться с теми, кто нуждается в средствах, чтобы чего-то добиться. Я получил свою долю благосостояния, зачем обделять других?
Даниэль не знал, что на это сказать. Все еще не веря в услышанное, он только беззвучно разевал рот, как выброшенная из воды рыба, и Пассаван, едва взглянув на него, разразился заразительным смехом.
— Ах, как я люблю это выражение на лицах людей! — заявил он, хлопая Даниэля по плечу. — Оно, пожалуй, стоит всех денег мира… но не будем торопиться, дружище. Лучшее время для того, чтобы ты заявил о себе, наступит ближе к зиме. Разгар сезона! Театр Зидлера в этом году приготовил что-то совершенно необыкновенное. Готов поставить свою голову, Эжени получит главную роль. Тогда-то мы и…
— Но я никогда не писал Эжени, — напомнил ему Даниэль, чуть расстроенный тем, что ему приходится осаживать этот необыкновенный душевный порыв, — она исправно пользуется услугами господина Эли…
Для Пассавана его слова, вопреки ожиданиям, оказались лишь поводом для новой порции смеха.
— Жизнь переменчива, как любит утверждать наша Мадам, — заявил он, хитро сверкая глазами, — кто знает, что будет завтра? Кто знает…
***
Через пару дней Даниэль, получив записку от Мадам, взял свои рисовальные принадлежности и отправился в заведение. Надо было что-то подправить в изображении Полины — а работать в стенах дома было непременным условием Мадам, от которого она не хотела отступаться. Одной лишь Эжени было позволено уходить на сеансы в мастерской господина А., Даниэлю приходилось являться в заведение самому, но это нисколь не омрачало его настроения: во-первых, это было лишней возможностью увидеться с Лили, а во-вторых, он успел по-своему привязаться и ко всем прочим обитателям этого дома — не стала исключением даже сама мадам Э., к которой молодой человек начал испытывать нечто вроде благодарной сыновьей нежности.
— Полина сейчас спустится, — сказала Дезире, препроводив его в пустующий малый зал. — Может быть, выпить?
Даниэль, у которого все еще шумело в голове после четвергового кутежа, жестом отказался. Дезире исчезла, а он ненадолго остался один — единственным его развлечением после того, как он приготовил все для работы, был один лишь голос Сержа, который сидел в большом зале в компании Эжени и обучал ее тонкостям своего мастерства.
— Человеку требуется десятая доля секунды, чтобы моргнуть, — выговаривал он своим обычным флегматичным тоном. — Это очень мало. Но достаточно для того, чтобы подменить карту. Если знать, что делать, конечно. Ты слишком осторожничаешь, что вредит быстроте твоих жестов. Так ты влегкую себя выдашь.
— Ладно, ладно, — отвечала Эжени, и в голосе ее мешалось раздражение на себя саму и стремление во что бы то ни стало пробовать, пока усилия не увенчаются успехом. — Давай еще раз.
Любопытствующий Даниэль хотел было выглянуть, чтобы посмотреть на эту сцену, но в этот момент из зала донеслись шаги — гулкие, прихрамывающие, — и когда он понял, что они принадлежал Полине, то изумленно замер. Он не мог припомнить, чтобы она ходила так: обычно она передвигалась, как бесплотный дух, ступая, несмотря на свой немалый для девицы рост, невесомо и неслышно. Теперь же, когда она появилась в зале, он заметил, что она немного подволакивает ногу; лицо ее, отощавшее и побледневшее, лучше любых слов свидетельствовало о недавно перенесенной болезни. Поприветствовав Даниэля, она опустилась в приготовленное для нее кресло; по ее скованным движениям видно было, что они причиняют ей боль, и он про себя усомнился, в том ли она состоянии, чтобы позировать.
— Как твое здоровье?
— Намного лучше, — ответила Полина, вытягиваясь в кресле; на ней был просторный халат, на картине принявший вид струящейся шелком, привольно распахнутой на груди мантии, но сейчас она не торопилась его развязывать, точно чего-то стесняясь. — Мадам сказала, еще что-то нужно для афиши…
— Сущие пустяки, — заверил ее Даниэль; не услышав жалобы, он решил, что и от него ждут ответной любезности, а именно делать свою работу, как будто ничего не произошло. — Это не займет много времени. Могу я тебя попросить…
Он безмолвным движением рук изобразил, будто развязывает пояс халата, но Полина посмотрела на него с сомнением.
— Нельзя ли без этого? — спросила она, и Даниэль окончательно перестал что-либо понимать.
— Мы же изображаем последние мгновения Клеопатры, — напомнил он, теряясь в догадках, что же идет не так. — Мадам сказала, что на груди обязательно нужна змея. Так, может быть…
