Он умолк на полуслове, видя, что Полина, явно утомленная какой-то бесплодной борьбой, страдальчески прикрывает глаза. Спустя секунду она все-таки сделала, что он велел — и у него против воли вырвался шумный вздох, когда он увидел на ее животе и ребрах целую россыпь застарелых, начавших уже желтеть синяков.
— Что… — начал он, но примолк, поняв, что ему не следует задавать вопросы — а, вернее сказать, он не испытывает ни малейшего стремления задавать их. Полина смотрела куда-то мимо него с совершенным безразличием, а ему пришлось собраться с силами, чтобы вытолкнуть слова из пересохшего горла:
— Ладно, ладно. Мы это закроем. В конце концов, нужна только грудь…
Он немного посуетился вокруг Полины, которая словно окоченела; в конце концов ему удалось устроить ее руку и складки ткани халата так, чтобы скрыть под ними эти непонятные уродливые следы.
— Так намного лучше, — произнес он, отступая и стараясь изобразить улыбку. — Выглядишь прекрасно.
Полина посмотрела на него, и мелькнуло в ее глазах мимолетное, но устрашающее нечто, отчего Даниэля пробрало холодом до самых костей.
— Вы очень добры, — произнесла она с неторопливым кивком, и он с плохо скрываемым облегчением вернулся за холст.
***
Работу он закончил быстрее, чем рассчитывал (и на то у него были весьма веские основания) и, пожелав Полине скорейшего полного выздоровления, направился к Мадам. В записке, которую он получил утром, было сказано, что она хотела бы с ним поговорить, да и он сам, оправившись от первого потрясения, чувствовал, что отчаянно нуждается в этом разговоре.
Мадам, как и всегда, встретила его предложением выпить коньяку, и на сей раз он не стал отказываться — наполнил фужер и, сжимая его в руках до того, что пальцы едва не начало сводить судорогой, опустился за стол напротив своей собеседницы.
— С Полиной все удачно? — осведомилась Мадам, раскуривая трубку; Даниэль помялся немного, не зная, как точнее описать то, что увидел.
— Я внес все необходимые исправления, — наконец сказал он, решив, что лучше всего будет начать именно так. Мадам спокойно кивнула:
— Это хорошо. Думаю, уже завтра мы отдадим оригинал в типографию.
Весь ее вид говорил о том, что на этом тему она почитает закрытой, но Даниэль, сделав большой глоток из фужера, все же решился сказать ей:
— Я видел следы.
Недолго стояла вязкая тишина. Мадам нисколько не изменилась в лице.
— Какие еще следы?
— У Полины, — заговорил Даниэль сбивчиво, тщетно стараясь замедлить собственные мысли, ибо результаты тех умозаключений, что созревали в его голове, сочились в его сердце ледяным ужасом, — на ее теле. Они похожи на…
Он замялся, не в силах сказать; тогда заговорила Мадам, усмехаясь:
— На что они похожи? На следы от припарок, которые ей делали, чтобы простуда не пошла в легкие? Я краем глаза видела это… если честно, похоже было на сцену из времен инквизиции. После такого будешь ходить полумертвым. Но могло быть и хуже, от легочной болезни мрут как мухи, особенно в последние годы.
Страх отступил, точно его и не было. Ощущая, как разжимается сомкнувшийся вокруг сердца обруч, Даниэль едва не засмеялся от окатившего его облегчения:
— Так вот в чем дело…
— А ты что подумал? — поинтересовалась Мадам и добавила, когда он, теперь уже испытывая стыд от своих подозрений, опустил глаза. — Впрочем, можешь не отвечать. В твоем возрасте все не в меру впечатлительны. А вот с рассудительностью, наоборот, беда…
Она издала ядовитый смешок, но тут же посерьезнела, вернула своему голосу обычный деловой тон:
— Ты слышал о театре Зидлера***?
Даниэль резко поднял голову.
— Надо быть глухим, чтобы о нем не слышать, — проговорил он с легкой обидой на то, что Мадам столь дурного мнения о его кругозоре. — Известнейший театр Монмартра. А, может, и всего Парижа…
— Все так, — подтвердила Мадам, со звучным причмокиванием выдыхая очередную порцию дыма. — Редко кто, не входящий в труппу Зидлера, удостаивался чести выступать там. Из моих девочек — разве что Жюли… — она поморщилась, одолеваемая неприятными воспоминаниями. — Ей хорошо заплатили, но все знали, что в этом случае гонорар — не главное. В тот год Зидлер заказал у Баха золотую диадему, которую намеревался вручить звезде своего спектакля. Прекраснейшее из всех украшений, говорю тебе как тот, кто видел его воочию. Бах превзошел сам себя в тот раз, это точно…
Даниэль слушал, затаив дыхание. Он уже знал эту историю из обрывков разговоров обитательниц заведения, из туманных намеков и замечаний Лили, из слухов, которыми полнился Монмартр, но впервые вся картина случившегося разворачивалась перед ним целиком.
— Диадема была предназначена для Жюли, все знали это, — проговорила Мадам с ожесточением, — но для нее оказалось не по силам просто протянуть руку и взять. В тот день, когда все должно было решиться, она выступила из рук вон плохо. Не знаю, какого черта с ней произошло, но, думается мне, с того самого вечера она и начала пить, как сам дьявол. Диадему Баха вырвали у нее из рук и вручили Несравненной Адель, которая была до того рада этому, что бросила сцену. Ни себе, ни другим…
