— Очень похоже на ученых! Потому-то они и бедняки!— усмехаясь, заметил Эбата.— Уплатить в то время за Восточную библиотеку триста пятьдесят тысяч иен — это и в самом деле значило зря выбросить деньги. Ведь они и процентов не приносят. Это мертвый капитал. Другое дело—«Тридцать шесть великих поэтов». Это надежное помещение капитала. Когда-нибудь найдется покупатель, который за них и вдвое заплатит. Ведь так? Вот об этом и следовало бы подумать.
Сёдзо и в самом деле следовало бы подумать прежде всего о том, с кем он имеет дело. Он допустил явный просчет, забыв о психологии этих людей, которые, накопив огромные состояния, тянутся к редкостям. Ведь они в их глазах то же, что акции, идущие на повышение.
Спорить дальше было бесполезно.
Эбата поднялся первым, шумно отодвинув стул. Его массивная фигура была стиснута в узком пространстве между стулом и столом. Он объявил, что во всяком случае доложит Масуи об их разговоре. Затем он достал из бокового кармана пиджака записную книжку и записал адрес Сёдзо на Табата и номер телефона.
В последние дни стояла переменная погода. Утра были чудесные, ясные, а с полудня начинали собираться тучи. Сегодня эта перемена наступила раньше. Не было еще и одиннадцати, когда Сёдзо вышел на улицу, а кругом уже все померкло, словно наступили сумерки. В подвальных помещениях контор зажглись электрические лампы. Ряды круглых окон были ярко освещены. В обеденное время тротуары этой улицы бывают заполнены людьми, но сегодня встречались лишь редкие прохожие. Уже начавшие желтеть деревья, стройные, прямые, стоявшие на равном расстоянии друг от друга, были похожи на шеренги вытянувшихся в струнку гвардейцев. Между ними по гладкой, как скатерть, асфальтовой мостовой то и дело проносились гордые, недоступные, соперничающие - друг с другом яркостью окраски и оригинальностью формы автомобили. Сёдзо, только что приехавший в Токио после долгого отсутствия, чувствовал себя сейчас особенно одиноким — каким-то провинциалом или иностранным туристом.
Из-под полей своей выгоревшей фетровой шляпы он время от времени поглядывал на небо. Темные тучи становились все гуще, нависали все ниже — вот-вот начнется дождь. Сёдзо хотел где-нибудь перекусить, а потом пойти к главному редактору «Токийского обозрения» на Кёбаси. Но поскольку собирается дождь, то, пожалуй, лучше сначала зайти к редактору. В Марубиру (
Сёдзо разозлился. Черт бы их побрал! Ездят, как вздумается, а на других им наплевать! Он только собрался перебежать мостовую, как вдруг машина, словно преследуя его, плавно подкатила к нему и затормозила. Тут же открылась дверца и раздался повелительный женский голосок, который он не мог спутать ни с каким другим.
— Садитесь! Да поживее!
Это была Тацуэ. Сёдзо вскочил в автомобиль. Злость, вспыхнувшая в нем несколько секунд назад, мгновенно погасла. Машина — куда более удобное укрытие от дождя, чем виадук или Токийский вокзал.
— Хорошо, что я его надел,— сказал Сёдзо, снимая промокшее пальто, которое он из предосторожности надел сегодня.
Он положил его на сиденье и, усевшись как следует, подумал: а если бы на голову лил не дождь, а поток лучей чудесного осеннего солнца, разве он так непринужденно прыгнул бы в этот лимузин? Конечно, Тацуэ и он равной душны друг к другу, они могут спокойно сидеть лицом к лицу, почти касаясь друг друга коленями, но ведь это уже не прежняя Тацуэ и живет она не той жизнью, что несколько месяцев назад.
На Тацуэ был костюм из легкой ткани в мелкую, белую с голубым, клетку, возвращалась она, по-видимому, из магазина, о чем свидетельствовали лежавшие в машине свертки.
Трудно сказать, о чем в эту минуту думала Тацуэ, но она без всяких традиционных любезностей, которыми обычно обмениваются в таких случаях, спросила:;
— Когда приехали?
Она держала себя так, словно то, что они давно не виделись, и то, что за это время в ее жизни произошло такое важное событие, как замужество, не имело никакого значения.
— Вчера вечером,— ответил Сёдзо.
— О, и с утра сразу в контору?
— Да, но откуда это Таттян известно?
— Хм! Боксер по части болтовни не уступает своей кузине!
Спрашивать, кого она наградила этим прозвищем, не было надобности.
