— Те, кто начинает войну, вероятно, рассчитывают, что они победят.
— Но я ведь не их, а вас спрашиваю.
— Не знаю. И думаю, что другого ответа ты сейчас ни от кого не услышишь.— Скрестив на груди руки, Сёдзо продолжал:— Однако я не верю в победу грубой силы. У нас постоянно трубят о великих наших военных успехах в Китае. Но ведь говорят, что до сих пор Японии удалось захватить лишь несколько опорных пунктов и коммуникаций. Вот доказательство, что грубая сила — это еще далеко не все. По этой же причине я не верю в победу фашизма.
— Но ведь Германия побеждает!
— Одержать победу — одно, закрепить ее за собой — другое. И в первую мировую войну Германия сначала побеждала. А если столкнуть Японию с Америкой, то здесь и условия совсем другие. Я рассуждаю чисто теоретически, но пессимистический взгляд, которого втайне придерживаются и экономисты и инженеры, основан на учете ресурсов Америки, ее производственных возможностей и технической мощи. Твои страхи, Таттян, тоже отсюда исходят. Ты ведь совсем недавно была там. В течение трех месяцев ты наблюдала чудовище, которое называется Америкой и которое можно уподобить гигантскому роботу, смонтированному из самых разнообразных стратегических и промышленных материалов — железа, меди, угля, нефти; брюхо же его туго набито долларами. Вполне естественно, что ты крепко испугалась и по возвращении тотчас стала искать места, где бы укрыться, куда бы сбежать.
— Опять вы смеетесь надо мной!—улыбаясь, запротестовала Тацуэ, которую позабавил образ робота, напоминавший страшный призрак и даже буку, которой пугают детей. Но улыбка ее тотчас погасла и, прищурив слегка косившие глаза, она сказала:—По правде говоря, я думаю, что Америку бояться не следует. Богатые не драчливы. Если ее не провоцировать, то и воздушных налетов на наши города не будет. Гораздо страшнее те, кто настаивает на войне с Америкой независимо от того, победим мы или нет,— этим господам лишь бы воевать.
— Для военных война — профессия, они ею живут. К тому же и Германия, вероятно, подталкивает наших вояк, она обрадуется выступлению Японии против Америки. А фабриканты оружия подстрекают их в надежде еще больше заработать.
— Вот уж этого я предпочла бы не слышать.
— Почему?
— А я чья жена?
— Ах, прошу прощения!
Тацуэ попыталась дружески улыбнуться, но улыбки не получилось, лицо ее вдруг передернулось болезненной гримасой, но голос, когда она начала рассказывать, был совершенно спокоен.
— Это было недели две назад. Кунихико приехал сюда и привез с собой двух человек из концерна. За ужином начался разговор о войне в Европе. Рассуждали больше всего о прибылях: сколько загребает Крупп, сколько Шкода. Потом начали подсчитывать, сколько в Америке и в Англии заморожено японского капитала, потом добрались до недавней речи Черчилля по поводу возможного нападения со стороны Японии. Наконец заспорили о дальнейших перспективах: светлые они или мрачные. Казалось бы, что светлые — это мирное разрешение вопросов, а мрачные — война. Не так ли?
— Разумеется.
— Вот и я так думала. А тут слушаю и ничего не могу понять. Стараюсь вникнуть, и оказывается, что все наоборот: светлые перспективы для них — это если дело будет доведено до войны Японии с Америкой, а мрачные — если все споры удастся уладить путем дипломатических переговоров.
Тацуэ сняла руку с диванного валика и выпрямилась, во всей ее фигуре чувствовалось напряжение. Руки она сложила на коленях и пальцами одной руки сжимала и оттягивала книзу пальцы другой, словно стараясь неким усилием сдержать готовые хлынуть наружу чувства. На холодном бледном лице уже не было и тени улыбки. Плотно сжатые губы казались очень тонкими, а глаза не отрываясь смотрели на Сёдзо с каким-то гневным выражением. Тацуэ с самого детства была куда упрямее, чем он, и, когда ее за что-нибудь собирались бранить, всегда первая переходила в наступление. Эта черта сохранилась у нее и когда она стала взрослой девушкой, а затем замужней женщиной. И сейчас, лишь только зашла речь о вещах, с которыми она волей-неволей оказалась связана как жена Кунихико Инао, о вещах, крепко вошедших в ее жизнь, неотделимых от ее существования, она, зная, что Сёдзо вправе был за это упрекать ее, предпочла первой бросить вызов. Как будто ничего не замечая (это было его обычным приемом в подобных стычках), Сёдзо взял сигарету и, закурив, спокойно выпустил колечко дыма. Но в эту минуту он думал о том, что по-своему Тацуэ хороший человек, и в нем даже поднималось теплое чувство жалости, какой он обычно не питал к ней. Никогда еще она так откровенно не признавалась в том, что ей трудно и что она бьется в сетях, в которые попалась, словно маленькая мошка в сети паука.
