С горделивым, самоуверенным видом женщины, привыкшей повелевать, Миоко направилась к выходу. Перед вокзалом, к несчастью, не оказалось ни машин, ни рикш. Следуя за ней и глядя, как обвиваются вокруг ее ног полы темно-голубого кимоно, перехваченного красивым белым оби, Сёдзо колебался. Внутренний голос подсказывал: «Идти с ней тебе нельзя»,— но ноги не слушались его, и он не мог повернуть в противоположную сторону.
— Что вы хотели мне сказать?
— Тадафуми заявил, что намерен поступить в военное училище. Я не знаю, как быть. Последнее время только это меня и заботит.
— А почему вдруг у Тадафуми появилось такое желание?
— Подражает товарищу. Тот на год старше, но они в одном классе и очень дружны. Дядя его — адмирал, и юноша говорит: если уж идти воевать, то на флот. Он склонил Тадафуми ехать с ним и держать экзамен в военно-морское училище в Этадзима. Но ведь он один у меня. Я боюсь посылать его так далеко. А Тадафуми еще не забыл вас. Не могли бы вы встретиться и по-дружески поговорить с ним?
— Все война и война,— сказал Сёдзо. Но то же самое слово, которое в доме Тацуэ взбудоражило его и заставило так много передумать, сейчас, как ни странно, не проникло в его душу, а скользнуло по ее поверхности, как соскальзывает капля воды с промасленной бумаги; слово это было сейчас пустым звуком и не затронуло его сознания.
— Тут есть еще одно обстоятельство,— продолжала Миоко,— которого Тадафуми, возможно, сам еще не осознает. У того товарища есть сестра на год младше его, изумительно красивая девушка. У них в семье все красивые, но она лучше всех. И Тадафуми, кажется, любит ее не меньше, чем своего товарища. И вот раз тот стремится в военное училище, то и Тадафуми — за ним. Не хочет уронить себя в глазах девушки. Трогательно, не правда ли?
— Неужели Тадафуми так вырос? Вот не думал!
— Ему уже семнадцать. Он выше меня ростом. И рядом с вами, вероятно, будет казаться не таким маленьким, как я. Ну-ка!
Миоко остановилась и с той естественной гибкостью, с какой склоняется молодая веточка под весенним ветром, прижалась к Сёдзо своим округлым плечом. Она была чуть-чуть ниже его. С коротким сдавленным смешком она отодвинулась, но руку его, за которую ухватилась, выпускать не собиралась. И каждый раз, когда Сёдзо пытался высвободить свою руку, Миоко сжимала ее еще крепче. Они шли по шоссе, тянувшемуся параллельно железнодорожной линии и сворачивавшему затем в сторону дачного поселка.
А тем временем небо снова переменилось и теперь было сплошь затянуто серыми облаками, словно кто-то набросил на него шерстяное одеяло. И сквозь этот покров просвечивало похожее на стеклянное блюдце тусклое пятно,— вероятно, проглядывала луна. И поэтому лиственницы, черневшие по обеим сторонам дороги, казались еще более мрачными и какими-то зловещими. Единственным чуть светлевшим предметом в окружающей темноте были белые но* сочки на Миоко, мелькавшие на мокрой от ночного тумана дороге.
Близость Миоко опьяняла Сёдзо. Он сильно сжал ее руку. Подобно тому как под действием наркоза при хирургической операции тело оперируемого становится бесчувственным, так под влиянием дерзкого, бесстыдного заигрывания льнувшей к нему в темноте женщины Сёдзо совершенно перестал чувствовать, что все это отвратительно, что это и есть та мерзкая распущенность, которой он обычно так горячо возмущался. А желание нарастало подобно приливу. С ним происходило то, что происходит с монахами-аскетами, которые строго соблюдают обет воздержания? но в мыслях предаются разврату. Грудь теснило чувственное ожидание, совсем не похожее на трепет наивного влечения скромного юноши. Его самого удивляло, что бывший между ними единственный случай близости до такой степе- ни делал откровенным и бесстыдным проявление необузданной чувственности с обеих сторон. При этом ни она, ни он ни слова не сказали о связавшей их два года назад тайне, даже намеком не упомянули о ней. Не упомянули они и о своей неожиданной встрече на станции, как будто заранее условились о свидании. В этом не было необходимости.
Время, отделявшее их последнюю встречу в замке от сегодняшней ночи, было как бы зачеркнуто при первом обмене взглядами. И их сплетенные руки, их тепло, учащенное дыхание, исходящий от женщины чуть слышный аромат духов и пудры, запах одежды и разгоряченного тела, исходивший от мужчины,— все это в мельчайших подробностях воскрешало в их памяти, в их ощущениях то прошлое, о котором знали только они двое.
Дошли до перекрестка. Если идти прямо, дорога приведет к речушке, где буйно разросся шиповник. Сёдзо приостановился и сказал чуть охрипшим голосом:
— Свернем туда, там недалеко от трамвайной линии есть автогараж.
— Зачем мне гараж, я могу идти пешком.
— Уже поздно!
— Вы же знаете, что раньше часа или двух я никогда не ложусь. Вы можете меня даже проводить до дому. Тех, кто вас знает, сейчас никого нет. Ну?
— Не хочу! —почти крикнул Сёдзо.
