Последнее замечание вырвалось у нее, по-видимому, с досады, что ей приходится заниматься таким докучным делом, как чтение этого послания. Письмо, написанное, как всегда, искусной иероглифической скорописью на плотной рисовой бумаге и свернутое в трубку, начиналось, как водится, с приветствий, соответствующих времени года. Но по мере того, как Мацуко читала письмо, иероглифические арабески Кимико начинали оказывать на нее совсем не то действие, что вначале. Ее большие и выпуклые, круглые, как у макрели, глаза замигали с совершенно необычным для них выражением. Полные губы сжались в недовольную гримасу. Письмо было длинное, и когда Мацуко дочитала его до конца, свиток лежал складками на ее коленях. Не подумав даже свернуть письмо, она бросила его на стол, как кусок ткани, который не кончили кроить, и снова подошла к стене, чтобы нажать кнопку звонка.
— Скажи барышне, чтобы сейчас же пришла сюда.
Против обыкновения на этот раз от Мацуко не укрылось, что горничная Сима, получив приказание, в некотором замешательстве задержалась в дверях.
— Ты что?
— Барышня не так давно ушла к старику на задний двор.
— Опять с собачонкой возится! Ничего с ней нельзя поделать! Скажи, что я ее зову.
— Слушаюсь.
Три-четыре дня назад вечером на двор забежал рыжий щенок. Видимо, мальчишки подшибли ему камнем лапу. Жалобно скуля, он ковылял среди белых маргариток под окном Марико. Вероятно, его мучил еще и голод. Молоко, которым Марико накормила щенка, присев перед ним на корточки, окончательно привязало его к девушке, и он всюду трусил за ней, тыкаясь носом в ее коричневые сандалии и повиливая маленьким хвостиком. Он не собирался покидать свое место под ее окном и после того, как она ушла в комнату. Мацуко дома не было. Услышав о нем на следующее утро и взглянув через стеклянную дверь столовой на цветочную клумбу, облюбованную щенком, она рассмеялась: «Да ведь он же хромой!» Она не могла понять, почему Марико хочет приютить какую-то жалкую бездомную собачонку. За завтраком она все расхваливала красоту сенбернара, которого привезло с собой немецкое семейство, приехавшее на соседнюю дачу; немец был беженцем из Голландской Индии, и говорили, что он богатый владелец каучуковой плантации. «Завести такую собаку приятно, ею можно гордиться»,— говорила Мацуко. Она не могла даже представить себе, что Марико может отдать предпочтение своему хромоногому песику перед красивым сенбернаром. Щенка поселили у старика садовника, жившего на задворках усадьбы. И сейчас Марико побежала посмотреть на него, как это было всегда, когда она выходила погулять в сад. Когда горничная пришла за ней, Марико послушно направилась домой, хотя не знала, зачем понадобилась тетушке. Она уже привыкла, что Мацуко постоянно вызывает ее из-за какого-нибудь пустяка, но никогда не заставляла себя ждать. Однако сейчас она была в дальнем конце усадьбы, и, пока шла по тропинке к дому, госпожа Масуи потеряла терпение.
— A-а, Мариттян! Наконец-то! Я уже давно тебя жду.
— Извините, пожалуйста, я ходила посмотреть собачку.
— Ах, опять этот щенок! Пора бы бросить детские забавы, вон Мисаттян уже замуж выходит!
Со свойственной ей логикой Мацуко нашла какую-то связь между жалостью Марико к щенку и замужеством Мисако. Указывая глазами на бумажный свиток, все еще лежавший на столе, она сказала:
— Вот, видишь? Письмо от тетушки Кимико. На этот раз все уже решено. Такая радостная весть! Но угадай, кто жених?
Чуть склонив голову к плечу и подперев свою щеку сложенными ладонями, Марико внимательно смотрела на тетушку.
— Ни за что не догадаешься! Я и то до сих пор никогда не слышала, что Маки-сан сватался к Мисако, и просто поразилась, узнав об этом из письма.
Если читатель вернется к событиям, происходившим в Каруидзава пять лет назад, то он, вероятно, вспомнит, что среди гостей, собравшихся однажды вечером в этом же холле на даче Масуи, был молодой человек с литературными наклонностями, втайне гордившийся своим внешним сходством с писателем Акутагавой Рюноскэ, тот самый молодой человек, который затеял тогда разговор о Стендале.
