Шон отлично помнил ее глаза, наполненные всепоглощающим ужасом. Помнил, как ее дрожащее тело вжималось в стенку. Помнил первобытный страх, сковавший тело Оливии. Помнил, как сам не мог пошевелиться, будто по венам пустили цемент. Один только Ричард подскочил с места, стараясь что-то сделать. Вот он… Он действительно был странным.
Шон достал из кармана связку ключей и легко открыл черный вход. Он давно снял слепки ключей охранника. Джеймс докуривал сигарету, подсчитывая деньги. Беннет закатил глаза.
– Ты опять собираешься скупать дурь? – прошипел он.
С одной стороны, это казалось отвратительной идеей, учитывая все происходящее вокруг, однако с другой – когда, если не сейчас? Если весь мир сошел с ума, какое право они имеют оставаться в здравом уме?
– Не грузись. – Джеймс хлопнул друга по плечу, выбрасывая дымящийся окурок. – Это просто вечеринка. Лучше взять у Саймона, чем у местных барыг. Да и полиция уже уехала.
Это была чистая правда. Саймон был крупнейшим поставщиком, у которого закупались все студенты. А вот некоторые дилеры хотели неплохо заработать и не находили идей лучше, чем подсыпать чай. Когда товар долго шел по рукам, косяки пахли цейлонским чаем, а стоили как первоклассная дурь.
– Где эта девчонка? – Шон нервно стучал ногой по полу, оглядываясь по сторонам. – Я же ей написал в семь быть тут.
– Да что с тобой? – Джеймс скривился. – Сейчас без пяти. Не нервничай ты так.
– Если нас поймают, знаешь, что начнется?
– Да. Инспектор еще немного покричит. Но они все равно ничего нам не сделают. Ты сам видел эту статью. Они не хотят привлекать федералов. Или ты думаешь, что миссис Эдвин неожиданно решит донести на
В статье, опубликованной одним из крупных журналов, не было ни слова о смерти Джоан Ривз. Казалось, она никого не интересовала. Ее жизнь и семья не были особо интересны ни прессе, ни общественности. Обычная девушка, ушедшая слишком рано. В стране таких сотни каждую неделю. А вот жуткая смерть богатой девушки в элитном университете – что-то определенно интересное для стервятников-журналистов.
И так было всегда. Шон мельком слушал рассуждения Рейчел на своей единственной паре по криминалистике и помнил две простые истории, что она приводила в пример. Тед Банди и Генри Риджуэй. Жертвами Банди становились молодые красивые студентки из обеспеченных семей. Каждый эпизод – отдельная трагедия, десятки привлеченных детективов, сотни книг и статей. Второй серийный убийца выбирал женщин с низкой социальной ответственностью. Их пропажа никого не заботила, поимка убийцы с Грин-Ривер была скорее счастливым стечением обстоятельств.
Люди не равны. И равными никогда не были. На протяжении всей истории существовала социальная стратификация, неравноправие, дискриминация. Это ведь так в духе человека – ненавидеть кого-то, кто не похож на него самого, кого-то, кто не вписывается в его ограниченную картину мира. Ненависть была всегда, причины придумывали разные. Однако всегда, во все века, каждая нация, каждая раса выбирала, на кого направить свой праведный гнев, подпитываемый религией, политикой и экономикой. Ненависть и смерть идут рука об руку, позволяют людям день за днем выплескивать свою природную агрессию, чтобы она не копилась, не переполняла до краев. Но был один парадокс: лишь смерть делала всех равными. Красной нитью она тянулась в фольклоре всех народов, память о ней была вшита в гены. Каждый человек осознавал, что в этом мире его жизнь – краткий миг, который рано или поздно обретет закономерный конец. Личное царство на глубине шесть футов, если повезет. Вдобавок соседство с червями, что неизбежно поглотят разлагающуюся плоть, удобряющую землю.
Нет, Шон такой участи точно не хотел. Традиционные похороны – кошмар наяву. Как можно смотреть, как тело близкого человека погружают под землю, как можно так отчетливо ощущать ледяное дыхание смерти и остаться прежним? Беннет решил для себя, что в завещании точно попросит о кремации, решил, что ни за что не согласится посетить ни одни похороны. Он не сможет бродить мимо бездушных надгробий и мельком видеть имена. Имена, что раньше носили настоящие люди, что жаждали жизни и исполнения желаний.
Он часто думал о смерти. Эти мысли коршунами нападали на него в ночи, внезапно мелькали посреди самых солнечных дней. Они не оставляли его, терзали, мучили. Шон отказывался принимать, что в один день он потухнет, как и миллионы людей до него. О нем никто не вспомнит спустя века, по нему не будут долго плакать. В конце концов от него не останется ничего, кроме холодного грязного камня на могильной земле. Забвение. Это выводило его из себя больше всего, сильнее чем небытие. Пустота не страшит, ведь она похожа на сон, а сон – это репетиция смерти.
– Сам посуди, у меня вдруг оказывается связка ключей от всех дверей. Подозрительно, да? – прошипел Шон, вырвавшись из пространных размышлений. По коридору послышался звук шагов двух пар ног. Друзья мигом среагировали, прижавшись к стене. В полутьме их вполне можно было не заметить.
