Но Вальс держался, поскольку память его пока не покинула. Проклятый Давид Мартин однажды сказал ему, что воспоминания определяют сущность человека. И потому он знал, что та неизвестная женщина действительно приходила, и наступит день, когда незнакомка – или кто-либо другой – вернется, чтобы вызволить его. Ведь Вальс нисколько не походил на Митжанса и всех тех несчастных, кто умер в застенках, когда он служил комендантом тюрьмы. Он, Маурисио Вальс, не собирался подыхать в темном подземелье. Он был обязан вырваться ради своей дочери Мерседес, поскольку только мысли о ней давали ему силы пережить нелегкие испытания. Вероятно, по этой причине Вальс поднимал голову и с надеждой всматривался в темноту, когда дверь подвала открывалась и раздавались шаги, спускавшиеся по лестнице. Он ждал счастливого часа освобождения.
Наверное, уже наступило утро: Вальс научился распознавать время суток по тому, насколько холодно было в камере. Он понял, что происходит нечто необычное, ведь по утрам, как правило, тюремщики в подвал не спускались. Услышал звук открывшейся двери и шаги, тяжелые и неторопливые. Из темноты выступил силуэт. Человек держал поднос, распространявший аромат, восхитительнее которого Вальс в жизни не нюхал. Эндайа поставил поднос на пол и, запалив свечу, принялся устанавливать ее в канделябр.
– Здравствуй, министр. Я принес тебе завтрак, – произнес он.
Эндайа подвинул поднос к решетке и снял колпак с принесенного блюда. Мираж обрел форму сочного филе в остром сливочном соусе с гарниром из печеного картофеля и пассерованных овощей. Рот у Вальса наполнился слюной, под ложечкой засосало.
– В точности как ты любишь, – добавил Эндайа.
На подносе стояла корзинка с пышными булочками, лежали серебряные приборы и льняные салфетки. В бокале из муранского стекла рдело риохийское вино.
– Сегодня великий день, министр. Ты заслужил.
Эндайа подсунул поднос под решетку. Вальс, пренебрегая салфеткой и приборами, схватил кусок мяса руками, поднес его к беззубому рту и начал пожирать со звериной жадностью, не узнавая самого себя. Он проглотил мясо, картофель и хлеб, вылизал до блеска тарелку и выпил залпом до последней капли изысканное вино. Эндайа курил, хладнокровно наблюдая за ним и вежливо улыбаясь.
– Вынужден принести извинения, поскольку я заказывал десерт, но мне его не доставили.
Вальс отодвинул пустой поднос и вцепился в прутья решетки, впившись взглядом в Эндайа.
– Ты как будто удивлен, министр? Неужели праздничным меню? Или вместо меня ожидал увидеть кого-то другого?
Удовольствие от обильного пиршества притупилось. Вальс вновь забился в глубину камеры. Эндайа постоял несколько минут, листая газету и докуривая. Наконец он бросил окурок на пол и сложил многотиражку. Заметив, что Вальс не спускает глаз с газеты, Эндайа спросил:
– Может, ты хотел бы что-нибудь почитать? Такому образованному человеку, как ты, наверняка не хватает чтения.
– Пожалуйста, – просительно произнес Вальс.
– Ладно, – пожал плечами Эндайа, приближаясь к решетке.
Вальс протянул единственную руку с мольбой на лице.
– На самом деле утро принесло добрые вести. Откровенно говоря, после того как я прочитал о них сегодня, мне пришло в голову, что нужно устроить тебе праздник, ты его заслужил.
Эндайа швырнул газету в камеру и начал подниматься по лестнице.
– Она полностью в твоем распоряжении. Можешь оставить себе и свечу.
Вальс бросился к газете и схватил ее. Страницы перепутались, рассыпавшись, когда Эндайа кинул ежедневник, и Вальсу пришлось помучиться, раскладывая их вновь по порядку одной рукой. Справившись с трудной работой, он придвинул ближе свечу и посмотрел на передовицу.
Поначалу ему не удавалось разобрать буквы. Подводили глаза, поскольку он слишком много времени провел в темноте. Но Вальс тотчас узнал фотографию, занимавшую всю страницу. Моментальный снимок был сделан во дворце Эль-Пардо: Вальс позировал на фоне огромной фрески, в темно-синем костюме в тонкую белую полоску, сшитом на заказ в Лондоне три года назад. И он являлся последней официальной фотографией, опубликованной министерством Маурисио Вальса. Слова обретали форму и смысл постепенно, подобно миражу, который медленно проявляется в толще воды.
