— Брехня, — Рен закрыл лицо руками, чтоб черный человек не видел предательских слез выступивших на глазах, — Морфилась, бывало. Когда четверо улан проезжих Гезку, мельникову дочку, в рощице прижали, обратилась она верно в волка зубатого, и прогнала их. Ну и что с того?! — Вскричал он, — Гезке тогда девять годков от роду было! А что детишек убивала — то брехня! Добрая она была. — Мрачно закончил «Кот» и, не останавливаемый, побрел из трактира наружу. Хотелось виноградной водки, кислой и злой. Но еще больше хотелось оказаться как можно дальше от этого свинокожего демона.
Вульфштайн задержался после ухода парня, расспрашивая прочих своих конфидентов. И потому стал свидетелем картины занимательной и в чем-то поучительной:
Дверь распахнулась и ударилась о стену, едва не задев Уильфрида. В зал, бряцая серебряными шпорами, вошла недавняя знакомая — Жанетта де Пуатье: правая рука на сабле, в левой — зловещий двуствольный пистоль.
— Волей Единого и именем Благословенной Церкви Шваркараса, по праву слуги Ордена охотниц на ведьм, я Святая Сестра Жанетта де Пуатье объявляю, не далее как двумя часами назад мною была в нескольких милях отсюда предана священному суду и скорому упокоению богопротивная чернокнижная ведьма. А там, где встретилась одна, будет и вторая, ибо зло имеет привычку плодиться. Посему сейчас, в этом месте над всеми присутствующими я объявляю инквизицию, сиречь расследование, для изыскания скрытых чернокнижников, в грехе погрязших и беззаконии. Всем оставаться на местах.
«Сама, значит, суду придала, и упокоила, видимо, своими ручками» — усмехнулся Уильфрид, впрочем, не особо заботясь о лаврах ведьмобоя.
Двое особо шустрых парня рванули через заднюю дверь, у одного на щеке было клеймо «вор», у второго на лбу «еретик». Вульфштайн быстро заткнул уши, бухнул выстрел, первого пуля сразила наповал, второму досталось в ногу, но он все-таки успел выскочить, метательный нож, брошенный кем-то из посетителей, настиг его уже на улице.
— Благодарю, — кивнула Жанетта невысокому кряжистому наемнику с кордом на поясе и глазами мясника, довольного своей работой. Наемник истово сотворил знамение круга и поклонился.
— Итак, — Жанетта подошла к столу, находившемуся у дальней стены зала, стол тут же освободился. — Властью, данной мне Единым и Орденом, объявляю о начале инквизиции. Каждый, кому есть, что сказать о кознях темных сил, пусть, не робея, сядет сюда, — Она указала на лавку напротив, — И поведает мне, дабы обрести защиту и благодарность Церкви.
Далее де Пуатье начала «исповедовать» харчевенный сброд, иногда даже записывая показания в небольшой блокнот красной кожи, толстым черным грифелем.
Вульфштайн искоса поглядывал на охотницу. Приятные темные глаза стали суровыми и сосредоточенными, в них горел праведный огонь, огонь костров ладанок. Но работала она без фанатизма, быстро, собрано, делово, не священник — чиновник. Полезное умение — менять шкуру. Уильфрид оценил сходство.
Перед священницей сидели сейчас не люди — факты, набор сведений для отыскания ведьмы. Работа шла легко и споро, но за спиной охотницы, вернее в ее бумагах, ужа начинали вырисовываться клещи и дыбы, для тех, кто не все сказал.
Тех, кто по ее мнению, сообщал что-то важное, она заставляла вставать к стене и ждать более подробной беседы. Тех же, кто не представлял интереса, отпускала, одаривая благословением. Эти люди, грязные, изуродованные, злые, уходили от нее, сияя блаженством на клейменых лицах, радуясь так, как будто прикоснулись на мгновенье ко Всевышнему, наполненные верой и просветленные. Даже в рутинном, чиновничьем труде, она сохраняла огонь веры.
И текли слова:
— Рогнеф — лесоруб, как есть чернокнижник, уходит в лес рано поутру, а возвращается затемно, — И вырубки его всегда самые лучшие, и зверь его неймет, и жена красивая да румяная, да дети все живехонькие уродились, да в отца, да и не пьет он и налево не ходит, ей-ей чернокнижник! — Говорил селянин с сизым носом и впалыми щеками.
— Благословляю тебя, сын мой, да не коснутся разума твоего замутненного зависть и глупость, иди с миром, — Отвечала Жанетта, одаривая его золотым сиянием.
— А проходил через нашу деревню мальчуган, годков четырнадцать, все выспрашивал про книги да фолианты древние, колдовские, не припрятал ли кто чего от давних времен, обещал золотом платить. И одет был чудно, как из сказок прям. — Говорила толстая баба со следами оспин на лице, теребя в руках полы серого от грязи передника.
— Странная одежда это серый балахон, плоский стальной наплечник и остроконечная шляпа? — Спрашивает Жанетта скучающе.
— Истинно так, госпожа!
— Сестра.
— Святая Сестра! Истинного говорите, будто сами его видеть изволили, — Поражается толстуха.
— Ученик гильдии колдунов, — Задумчиво говорит сама себе де Пуатье, — Встань к стене, дочь моя, побеседуем подробнее с тобою позже.
— Зрел я своими глазами, матушка, — Говорит тот самый кряжистый наемник, без труда отнявший жизнь беглеца…
— Сестра, — привычно поправляет Жанетта.
