Очнулась я не сразу. Сначала в окружавшей меня темноте появились какие-то красные круги и овалы, потом я почувствовала неприятный запах – плесени и затхлости. Потом прорезались звуки – кто-то рядом постукивал и позвякивал, а еще передвигался осторожно, крадучись.
Потом я почувствовала свое тело, точнее, наоборот: попробовала пошевелить руками и поняла, что их что-то держит, отчего руки затекли. То же самое и с ногами. Наконец, я решилась открыть глаза и тут же зажмурилась снова, поскольку свет вызвал резкую боль.
Вообще-то, болело все: глаза, губы, в горло как будто насыпали песку пополам с солью, шея, в которую что-то врезалось.
– Ого, наша спящая красавица очнулась! – прозвучал совсем близко удивительно знакомый голос, и кто-то остановился рядом. – Не придуривайся, открывай глаза!
И я поняла, что настал момент взглянуть в глаза суровой действительности.
Ничего нового я не увидела. Я находилась в небольшой комнатке, где стоял обшарпанный письменный стол и железный стеллаж для бумаг, судя по внешнему виду, ровесник первых Пятилеток. (Не спрашивайте меня, что это значит, просто так говорила когда-то в сердцах моя тетка. Надо же, сколько времени ее не вспоминала, а теперь вдруг в памяти всплыло.)
Было еще в комнатке узкое оконце, через которое не проникал свет, из чего я сделала вывод, что выходит оно не на улицу. Да тут и думать нечего: я нахожусь в тех же самых Куромяках на заброшенной фабрике с традиционным, явно неуместным названием «Рассвет». И попала я сюда по собственной дурости, дала себя поймать этому типу, как его… Петрович, ага.
Вот он стоит рядом, наклонился близко и смотрит мерзко. Плюнуть бы ему в морду… Да только не получится, потому что во рту у меня пустыня Сахара. Пить хочется!
– Вот что, моя дорогая, – сказал Петрович, взяв меня жесткой рукой за подбородок, – шутки кончились. Мне, знаешь ли, некогда с тобой лясы точить, так что сейчас ты мне быстренько расскажешь, кто ты такая и за каким чертом приезжала сюда. Кто тебя послал и зачем? Начинай!
Мне все-таки удалось собрать достаточное количество слюны, но плеваться я передумала. Что, в конце концов, я красная партизанка, что ли? Зоя Космодемьянская? Военную тайну хранить буду? Знать бы еще какую…
– Никто не посылал, – честно ответила я, – я сама…
– Так… стало быть, не хочешь по-хорошему… – притворно огорчился Петрович, – ну, тогда пеняй на себя.
Он отвернулся к письменному столу, и я воспользовалась этим, чтобы попробовать освободиться. Занятие неблагодарное, потому что руки мои были туго стянуты за спиной, и ноги тоже связаны, так что даже упереться ими в пол я не могла. Руки затекли и уже ничего не чувствовали. Я попробовала ими пошевелить, и веревки врезались в запястья.
Петрович возился у стола и говорил:
– Вот ты считаешь, что я буду тебя бить. По щекам хлестать, может быть, ремнем отстегаю. Но ты – девица крепкая и как-нибудь это выдержишь. Будешь орать, плакать, и наконец мне это надоест, и я уйду. Но ты не права, потому что тратить время на бесполезные действия я не стану. И пытать тебя буду тихо.
Пытать? Я вытянула шею и увидела, что на столе разложены какие-то блестящие металлические инструменты – крючки, ножницы, кусачки… Ой, мамочка, да этот Петрович – форменный маньяк, таких только в кино показывают!
– Ногти… – бормотал Петрович, – зубы… грудь опять же и…
– Какого черта! – заорала я. – Что тебе от меня надо? Информацию или просто помучить для собственного удовольствия? Чего пугаешь? Господи, с какими психами Вдова работает!
– Будешь говорить? – Он подошел ко мне и нажал какую-то точку на шее, отчего я заорала уже всерьез.
Никогда в жизни так не кричала, даже не представляла, что могу такие звуки издавать.
– Так будешь?
– Да буду, буду, – едва отдышавшись, простонала я, – нужно больно скрывать!
