Оттуда меня отправили через лужайку к прочному на вид зданию, где размещалась кафедра, занимавшаяся специальными особенностями учащихся – теми самыми преимуществами, благодаря которым они и попали в Имение. Я прошла мимо практических классов, где дети песнями убивали зверушек, поднимали холодильники выше собственных голов, вели глубокомысленные беседы с соснами. Затем я наконец добралась до кабинета заведующей кафедрой, где та добрых два часа подробно расспрашивала о том, что случилось в день, когда я упала с дерева.
В моей памяти этот опрос стоит особняком – как одно из наиболее мучительных переживаний мучительного в целом дня, и оно также прерывалось моими частыми посещениями туалета. Но в итоге мы пришли к мнению, что при желании я смогу повторить свой трюк. Хотя тогда я не задумывалась, что произошло бы, реши я, что не смогу. Годы спустя я узнала, что в Имении в таких случаях поступали как-то по принципу: «птицы, которые умеют петь и не поют, должны быть к этому принуждены».
Я стала посещать занятия, втянулась в рутину, и если в первые пару недель испытывала адскую боль, то такова была цена того, чтобы прийти в форму. Эти люди точно знали, до какой степени нас можно изматывать. Это не было похоже ни на балетную школу, фанатично стремящуюся не допускать взросления своих учеников, ни на подготовительную, чьи ученики накладывали на себя руки, если не поступали в желаемый университет. Имение очень старалось не загонять нас слишком сильно. Как-никак, это лежало в интересах администраторов – сделать из нас людей выдающихся, поэтому давить на наши хрупкие кости и психику было ни к чему.
