Я ассоциировала свою силу с кровью, болью и врачами, кричащими и размахивающими руками. В то же время я понимала, что именно из-за этих сил меня так внезапно забрали из семьи. Вдобавок – новая настороженность других, и вот вам ребенок, опасающийся вообще прикасаться к людям, не говоря уже о том, чтобы пытаться установить связь с их нервной системой.
Хорошо хоть, что пусть я испытала немалую боль и стресс, когда впервые открыла свой дар, теперь я применяла его достаточно легко. Но хоть я и могла его использовать – я не хотела этого делать. Я не хотела протягивать руку через стол и касаться пальцем голой руки лаборантки. Не хотела знать, смогу ли заставить ее стиснуть кулак. Не хотела расширять свое восприятие через эту связь, не хотела исследовать ее тело. Не хотела находиться рядом с людьми и уж точно не хотела пытаться поместить в них свой разум.
Но в итоге я, конечно, поддалась. Прогресс шел мучительно медленно, но после месяцев, после лет тренировок я обрела силу прикасаться к людям и получать мгновенный контроль над их телами. Я могла заставить их двигаться так, как мне вздумается. Могла считывать их физическое состояние, обнаруживать беременность, рак, наполненный мочевой пузырь. Со временем я научилась устанавливать куда более четкий контроль, привносящий в восприятие людей новые ощущения или активизирующий их особые силы без их ведома.
Это было ужасно, и я такое ненавидела.
Вдобавок о моих способностях и их ограничениях знало все Имение. Люди буквально обходили меня стороной, стараясь избегать физического контакта. Не скажу, что это так уж ошеломляло – они держались достаточно приветливо, никто меня не обижал, но когда я проходила по коридорам, они расступались. Мне оставляли больше пространства, чем близнецам, которые могли своим прикосновением сделать любого дальтоником, или девочке, которая могла ошпарить правой рукой. Фактически все телесные контакты происходили у меня только в клинических условиях. И это меня вполне устраивало.
К моменту выпуска из Имения я обладала способностью, которая считалась уникальной в известной истории. И я наполнилась глубоким отвращением к ее использованию. И еще у меня сложилось мнение, что мои силы не развились настолько, насколько надеялись развить их Шахи.
<p>8</p>– Нет, никто из нас не хочет «Тоблерон», – заявил Опрятный.
Мифани на мгновение прикинула, не отведать ли ей шоколада самой прямо у них на глазах, но Дерзкий уже деловито распахнул папку и Опрятный начал говорить дальше.
– Судя по всему, Мифани, твои подозрения оказались верны. Отдел дознания, как ты и предложила, уже изучает все записи и расшифровки. Похоже, ты внушила им страх ладьи Томас, приличную такую его часть.
Сказав это, Опрятный откинулся на спинку, и Дерзкий, закончив копаться в документах, продолжил:
