Лаэрен полностью

И я терплю, сжимая внутри желание ответить. Врезать с размаху.

Впечатать в стену.

Но я этого не заслужила…

Через некоторое время её отнимают от меня Велиар и Лукреция, а Котовски всё так же сидит на стуле и утирает нос салфетками, бросая использованные на кровать.

А потом все уходят без слов.

Некоторое время я лежу, осознавая произошедшее. Я хочу пойти к ним и рассказать всё, что знаю.

Про мир и Лаэрен.

Рассказать всё.

Объяснить свой поступок, как хотела это сделать до выкриков Элвиса. Зло смотрю на него, а он только жмурится от удовольствия. Извращенец, что с него взять.

Но плита заперта. На серой поверхности её лежит белая роза Велиара. Печать.

Они просто замуровали меня.

Навсегда?

…да. Я — убийца. И более никто.

Целый день я ждала, что кто-нибудь придёт. Убивать, избивать — что угодно, лишь бы пришли. Дали шанс высказаться.

День я просидела у плиты, не в силах поверить. Даже Велиар… он не защищает меня, нет. Он не любит меня, это ему непонятно. Даже целует меня под влиянием моего желания. Когда он отрывается от меня, тут же забывает про это.

Я — ущербное дитя Лаэрена.

А Велиар просто не хочет марать руки в крови…

Смеюсь над последней мыслью и тупо пинаю Элвиса. Он делает виноватую мордочку, но я не верю ему.

Он специально.

К вечеру ближе я оставляю свои надежды и начинаю уборку в своём мирике. Меняю окровавленное покрывало на постели, собираю уже высохшие салфетки, разбросанные Котовски.

И со страхом осознаю, что скучаю по ним.

По всем им.

И понимаю, что проиграла заранее эту битву. Они все, кого так люблю, вернутся ТУДА — в мир за окном.

А я…

Я умру.

И стану серым слизнем в мертвом Лаэрене.

Если повезет.

…Велиар запечатает меня, если ему повезет и он останется ещё в Лаэрене.

Скомкиваю салфетки в раздумьях, скидываю на столик и обнаруживаю, что одна из них и не салфетка вовсе.

А лист бумаги.

Разворачиваю его, смятый и размытый…

И с неподдельным ужасом читаю ЕЁ слова.

«Я знала, что ты так поступишь именно так — вот и угодила в ловушку, моя замечательная дурочка! Они все вернутся, они все — в моей власти. И ты, ты обязательно вернёшься, чтобы порадовать Амелию своей смертью. Заигралась — что же, молодец! Но, дорогая победительница… нет, защитница Лаэрена, ты ТОЖЕ В МОИХ РУКАХ. Не забывай об этом»

После стояла подпись, размытая и растёртая носом Котовски.

Анна Вас…

Это седоволосая пожилая женщина, которой я помогла забрать Руминистэ в реальный мир из мира наших иллюзий.

И я плачу навзрыд — ничего другого мне не остается.

И вот, третий день моего одиночества. А сколько их таких впереди?

Кто знает?

И что сейчас с Руминистэ, в каком аду она оказалась? Хороша Соби, Спасительница Лаэрена!

…страшно осознавать, что я игрушка в руках кукловода…

Сижу на окне, комкаю послание Анны Васильевны и смотрю вдаль. За окном вечер, а что творится в других мириках — неизвестно. Может, кто-нибудь ещё…

— Нет! Невозможно, тогда бы пришли ко мне! — кричу сама для себя. Элвис сидит в противоположном углу, молчит. Даже телефон не играет. У нас холодная война. Занавес.

И неизвестно, кто больше виноват, я или он?

Потом, через пять — шесть часов, я начинаю сходить с ума от одиночества. Умоляю Элвиса помочь мне, ведь помог же мне он с дверью… Но он то ли обижен, то ли просто боится Анну.

Кто она в конце концов такая?

Кто дал ей право управлять нами?

Бегаю по комнате, стуча по столу и раскидывая записки с именами. И столику на меня плевать, не реагирует на мои просьбы никоим образом.

А может быть, Арис или ушастому грозит опасность?

Пытаюсь в гневе убрать розу с плиты, но только оцарапала руку. И лишь солоноватый привкус собственной крови во рту успокаивает меня ненадолго.

Брошенная нелюбимая Соби.

Обманутая.

Обманувшая.

Но из этого порочного круга должен быть выход!

Что-то поет.

Это мобильник надрывается, разрывает воздух. Надо же, только госпожа Амелия помнит обо мне.

Ей так хочется увидеть мою гибель, моё падение. Освободить свою душу от частых посещений моего тела. Что связало нас так накрепко в том мире, что даже моё умирание греет ей душу?

Беру телефон, целуя Элвиса, и припадаю к окну. Там — она, бледная, в черном пальто до пят и забавной шапке — ушанке. Злые стёкла глаз и мобильный у лица.

Смотрит на меня.

— Опять ходишь? Да?! — кричит она. — Как ты всех дуришь? Ведь все мне говорят, что ты умираешь! Ты, предательница!

Я пытаюсь успокоиться, не сорваться в порыве, и выжать из неё всё, что можно.

— Ведь бывает так, что люди выходят из комы, Амелия… — шепчу я настолько ехидно, что она срывается, задыхаясь от злости, и продолжает шипеть:

— Да, вы это любите! Вон твоя соседка, эта лесбиянка… как её… Анжелика! Из четвертой палаты… или из пятой… Очнулась на днях, пришла в себя. А ты?!! Сколько ты будешь меня злить?

Я равнодушно, хотя внутри всё кипит, киваю в ответ:

— Когда узнаю, как мне тебя понять… И себя тоже.

Она бесится, не понимая моих слов, не понимая ответа, и бросает трубку.

Снова бежит ко мне, умирающей.

Я словно вижу, как она стучит в дверь, распихивает медсестёр и кричит, что я живая. Что я хожу и всех обманываю.