Побродив в колючей тишине ещё почти полчаса, девушка размышляла, что взять прочитать первым, но ее мысли то и дело возвращались к стойке с одинокой книгой на ней. Она не любила начинать что-то новое, не окончив предыдущее. Словно надругательство над произведением или делом. И даже если оно было неинтересным, бросить его недочитанным было выше ее сил.
— Агхх, черт. Ладно, завтра ещё весь день будет, — она с досадой посмотрела на полки и вернулась за книгой, чтобы вновь увязнуть в философских изречениях на забытом кресле.
Дело сделано, и скинув кеды, Лайма с ногами угнездилась на удобной мебели, продолжив читать трактат, изредка перелистывая шершавые странички. Время текло незаметно. Откровенно говоря, который час она и не знала: странно, но тут нигде не было часов. Приятная, почти осязаемая тишина приносила спокойствие и умиротворение, полностью погружая в атмосферу таинственного, волшебного помещения. Можно было сидеть так вечность, позволяя словам из текста медленно течь через собственные мысли, навсегда оставляя в них отпечаток. Настоящая магия, когда читая, буквально видишь чужие мысли и пропускаешь их через призму собственного восприятия мира.
Девушка читала до поздней ночи. На улице стало совсем темно и даже отдаленных звуков нельзя было больше услышать. Но через какое-то время всполохи привлекли внимание Лаймы. Кажется, начиналась гроза… Летом это обычное дело, но ночные грозы случались достаточно редко: то ли климат не позволял, то ли просто не всегда замечаешь такое приятное погодное явление, сбивающее надоедливую духоту, предпочтя любованию зарницами обычный сон. А этим летом дождя и вовсе было критически мало, даже земля местами растрескалась, а листья пожухли, отчаянно желая воды.
Но Лайма не любила грозу… У нее попросту была бронтофобия*, развившаяся ещё в детстве и в силу обстоятельств усилившаяся с возрастом. И хотя гул от далёких раскатов едва можно было ощутить, то вспышки зарниц, освещавших небо с частой периодичностью пустили по ее коже холодные мурашки. Дома такие дни она пережидала, сидя в ванной с наушниками с хорошей звукоизоляцией и музыкой. Если же ненастье заставало на работе, то там тоже хватало мест, где грозу было не слышно. Но сейчас… Это место не было ей знакомым, и так некстати нагрянувшая непогода застала Лайму врасплох.
Грозовая туча, будучи равнодушной к терзаниям юных дев, держала свой путь прямо на город, приближаясь к нему неотвратимыми раскатами, похожими на шаги огромных великанов. Буря, судя по частоте и силе разрядов молний, сулила быть долгой, обещая хорошенько потрепать улицы и пролиться на разогретые каменные стены долгожданным ливнем.
Лайма теперь уже неотрывно смотрела в окно, вздрагивая от каждой вспышки, нервно закусывая губы. Все ещё сжимая книгу, как спасательный круг, она неуверенно встала и подошла к шторам, анализируя ситуацию, пока это ещё позволял сделать рассудок. Можно было бы покинуть это место через окна, но на них были решетки, отрезавшие любые пути к отступлению. Прыгать со второго этажа тоже чревато… Да и до дома девушка не успела бы добраться: ветер гнал черные тучи куда быстрее. Оставалось лишь принять неизбежное. С очередным уже ощутимо встряхнувшим воздух громом в библиотеке и на улице погас свет, оставив бедолагу один на один с фобией, как в дешёвом фильме ужасов.
— Черт… Надо было вернуть книгу на неделе, — с плохо скрываемым ужасом тихо прошептала Лайма, спиной пятясь от окна, пока вдруг не уткнулась в стеллаж, оказавшийся будто бы ближе и прижимая потёртый томик к часто вздымающейся в нарастающем страхе груди.
— Я думал, ты более храбрая. Как… Разочаровательно… — позади, почти над самым ухом раздался словно многократно расщепленный тихим эхом скрипучий нечеловеческий голос.
Лайма порывисто обернулась, сталкиваясь с ярко светящимся в темноте бирюзовым глазом на черном силуэте, почти невидимом в темноте помещения.
Это был Найтмер.
Комментарий к Шахматы с жизнью
*Бронтофобия - патологическая боязнь грозы, грома и молнии.
========== Маска хладнокровия ==========
“Друзья именуются чистосердечными; враги действительно таковы; вот почему надо пользоваться их порицанием в целях самопознания, как больные принимают горькое лекарство.”Артур Шопенгауэр.
— Найтмер. Это ведь твое имя? — Лайма зацепилась взглядом за яркий свет его глаза, словно за спасательный круг, стараясь унять нарастающий страх от нависшей над городом грозы.
— Как проницательно, — сарказм сочился в его странном скрипучем голосе, — сама догадалась или подсказал кто?
— Как… Как ты попал сюда? Дверь ведь закрыта, — она проигнорировала последнюю реплику, пытаясь вопросами отвлечь себя от проявлений собственной фобии.
