«…Ю.А. делает то, что умеет делать. Отлавливать и карать. Вчера в рабочее время спецнаряд «засёк» всех посетителей элитной парикмахерской при МИДе на площади Воровского. Попался и шеф. Очень нервничает. Сочувствую. Говорят Ю.А. в некотором роде интеллектуал. Даже романы читает и снисходителен к творческой интеллигенции. Не любит молодых партийных выскочек за открытый цинизм. А ещё более его, по-видимому, раздражает наглость нынешних «зубров». Предполагаю, на многих из них у него имеется досье. Но не трогает. Берут пока мелкоту. Скандальные слухи потрясают столицу.
Всю вторую половину дня и вечер провел в библиотеке. Возвращаюсь к мысли, высказанной неделю тому назад. Случившееся 65 лет тому назад — величайшая афёра всех времен и народов. Преступление. Столько крови! Ради чего? Фата моргана! Профанация европейских соц. Идей прошлого века. Вычленение из общей истории развития цивилизаций материальной культуры и искусственное построение линейной зависимости развития общества от экономики. Эта конструкция не выдерживает критики с точки зрения науки. Оказывается ещё Герцен с пренебрежением отнёсся к марксовой версификации развития человечества. Марксиды не вызывали у него ни сочувствия, ни уважения. Из-за своего экстремизма не в последнюю очередь. Понятно, почему в Гражданскую войну и после они так непримиримо боролись со своими идейными противниками самыми «убедительными» аргументами. Сидорович говорит: «Против лома нет приёма!». И Мао тоже: «Винтовка — это власть!». Себе. Остальным — ложь и демагогия. И я им помогал и помогаю лгать… Я помогаю совершать каждодневные преступления. Значит я — соучастник…»
Филиппу Аркадьевичу никогда раньше не приходилось бывать в Киеве. Наслышаный о его неповторимых красотах и в предвкушении скорой встречи с Эмилией, он стоял у окна в коридоре купейного вагона фирменного поезда, чтобы не пропустить ничего, заслуживающего внимания. Поезд бодро грохотал на стрелках небольших станций, которые он проходил на полном ходу. За окном плыли заснеженные поля и придорожные лесопосадки. Аккуратные белёные домики в окружении облысевших зимних деревьев и надворных построек выгодно отличались от среднероссийских деревень — черных, опустевших и глядящих в мир забитыми окнами изб с развалившимися крышами. До Киева оставалось меньше часа езды.
К своему удивлению Филипп Аркадьевич обнаружил, что у самого города сохранились густые сосновые боры, вбежавшие своими опушками в крайние улицы новой левобережной части города. «Дарница — красивое древнее имя, — подумал Филипп Аркадьевич, — Кто-то кому-то когда-то что-то подарил. Скорее всего придорожное сельцо».
Поезд выскочил к Днепру. На высоком противоположном берегу взметнулась ввысь золотой головой изящная лаврская колокольня в окружении золотых шатров церквей и часовен. Диссонансом этому чуду, лицом навстречу идущему поезду, на холме взгромоздилась тяжёлая бесполая стальная фигура в широко спадающем складками балахоне с высоко поднятыми руками. «Должно быть это и есть тот самый монстр покойного Вучетича, который воздвигли ради вручения Ильичу очередной медали специально для него изготовленной из чистого золота по поводу юбилея города. — Подумал Филипп Аркадьевич. — Жаль. Испортили панораму».
Поезд грохотал по мосту через Днепр, медленно втягиваясь в долину речки Лыбедь.
Филипп Аркадьевич взглянул на часы. Пора было одеваться.
Эмилия ждала его на перроне…
Оставшийся последний день старого и первый день нового года они были заняты друг другом. И только днем второго января вышли подышать свежим воздухом и побродить горбатыми улицами древнего города. Они останавливались прямо на тротуаре и целовались, не замечая ничего и никого вокруг. «Я тебя люблю…», — шептали они друг другу. И, казалось, прохожие понимающе улыбались им.
— Какой чудный город! — Восхищался Филипп.
— Этот город место любви и вдохновения. Я не преувеличиваю. Здесь особая атмосфера для творчества. На земле есть особые точки, в которых человек остро чувствует прелесть мира. Киев — именно такое место. Посмотри вокруг — разве это не чудо?
Обнаженные зимние деревья открыли изумлённому глазу прелесть старой архитектуры с её виньетками и колонами, церковными главами, строгими формами сводчатых торговых рядов и вычурными готическими башенками костёла, позднего модерна фантастического дома с химерами. Старинные постройки, взлелеянные Меленским и Ковниром, Григоровичем-Барским и Расстрелли, Беретти и фон Шлейфером, Городецким и Алёшиным, построенные коштом казацких старшин и подвижников церкви, мещан и купцов, заботившихся о торговле и ремесле, о духе и знании, приютивших под своими крышами и православных, и католиков, и иудеев, и мусульман.
— Этот город, продолжала Эмилия, — родил многих талантливых писателей и художников. Вот посмотришь, каков он весной и летом.
— Он и сейчас прекрасен. Ты любишь свой город.
— Люблю. Ведь его строил и мой пращур. Посмотри, видишь вот этот двухэтажный особняк с английским крыльцом?
— Вижу.
— Это дом, который Беретти построил для себя. Он здесь жил.
— Ты была внутри?
