Их сравнение позволяет выявить некоторые общие компоненты этих автобиографий (хотя наличие их всех в каждом из таких описаний было вовсе не обязательным). В начале автор обычно подчеркивает трудовое (бедняцкое) происхождение, при этом он часто указывал на многочисленность семейства, что, по-видимому, должно подчеркнуть степень нужды, в которой оно пребывало. Затем шло перечисление мытарств, испытанных в «старое время»: отсутствие каких-либо прав и возможностей (политические свободы, образование), низкая заработная плата и, как следствие, голодная жизнь, бесчеловечное обращение (героев «презирали», «стегали розгами», «выгоняли на улицу»), плохие бытовые условия жизни. Нередко прямо или обобщенно назывались также угнетатели. При изложении преимуществ советской власти по сравнению с дореволюционными порядками авторы биографий фактически просто меняли прежние минусы на плюсы. Часто в этих самоописаниях говорилось и о судьбах детей героя, получивших образование и успешно трудоустроившихся. Таким образом, для данной модели репрезентации советской действительности были характерны: во-первых, подчеркнутый контраст между жизнью при советской власти по сравнению с дореволюционной, и, во-вторых, установка на прогресс, динамичность и направленность в будущее.
Впрочем, существовали и диаметрально противоположные оценки этого идеологического концепта. При этом крестьяне могли использовать предложенную властью аналитическую модель сравнения дореволюционного и советского обществ. Тракторист Корельский говорил по этому поводу: «Живем хуже, чем при крепостном праве, дадут рубль на хлеб, ну и живи», а рабочий Холмогорского совхоза Девятов при обсуждении доклада И. В. Сталина заявил: «…раньше у кулаков лучше было работать, чем у государства. Кулак платил заработанные деньги аккуратно и была возможность купить, что бы ни хотел»[263]. В целом информация о недовольстве крестьян материальным обеспечением и условиями труда стала общим местом в ряде спецсооб-щений и информаций с мест[264]. Другое направление осмысления этого концепта заключалось в смене знаков крестьянских оценок достижений социалистического строительства на противоположные. В этом отношении интересен анекдот, циркулировавший среди колхозников колхоза «Новый строй» Шенкурского района: «На одном собрании слушатели задали вопрос: что такое темпы? Докладчик не мог ответить, тогда решили послать ходока к Сталину. Когда ходок спросил у товарища Сталина, что такое темпы, тогда Сталин, погладив рукой свою голову, посмотрел в окно и, увидав идущие автомобили, говорит ходоку, — вот, смотри, что такое темпы, — указывая на автомобили, — таких у нас скоро будут многие тысячи. Ходок вернулся домой, собрал снова собрание, чтобы сказать, что такое темпы, тоже смотрит в окно и видит, идет нищий, и говорит собравшимся, — вот, смотрите, что такое темпы, — указывая на нищего, — таких у нас скоро будут многие тысячи»[265]. Еще более сурово и однозначно высказался о происходящем в СССР веркольский колхозник Г. Ф. Ильин: «Братство и равенство с землей сравнялось, а блядство на поверхности осталось, вот так мать вашу и построите социализм»[266].
Чтобы четче выявить особенности опосредованного использования крестьянами данного идеологического концепта мы проанализируем письмо С. М. Храмовнина из колхоза «Имени товарища Енгель-са» Каргопольского района[267]. Его автор, оказавшись в сложнейшей жизненной ситуации, обращался к «товарищам и писателям крестьянской газеты» с мольбами о помощи и с просьбой дать объяснение происходящему. Общая стилистика, орфография, словоупотребление свидетельствуют о невысоком уровне грамотности С. М. Храмовнина, однако при этом передают неподражаемый колорит: наивность и в то же время прагматичность крестьянского мышления.
