Однако успех репрессивного концепта в широких слоях крестьянства нельзя объяснять лишь этим. Осмыслить этот феномен более рельефно позволяет взгляд сквозь призму жизни «маленького человека». Для этого рассмотрим более подробно два крестьянских письма во власть. Первое из них написано в конце 1936 года. Его автор — стахановка из деревни Пылема Лешуконского района У. К. Шумкова, которая жаловалась на «травлю» со стороны односельчан[274]. Как нам представляется, в основе ситуации, описанной в письме, лежал обычный деревенский конфликт между У. К. Шумковой и многочисленным семейством таких же, как она, крестьян Листовых. До того как написать это письмо затравленная стахановка неоднократно доносила правлению колхоза о нарушении трудовой дисциплины и мелком воровстве отдельными членами семейного клана Листовых. Последние же как умели, с грубоватой деревенской простотой мстили ей: замазывали навозом ее коров, писали подметные письма, распускали порочащие слухи об многочисленных альковных связях Шумковой — с председателем, животноводом колхоза и даже с начальником местного отдела НКВД. Однако к моменту написания письма ситуация несколько изменилась: Шумкова недовыполнила свои обязательства по надоям, и написала, что «причина невыполнения травля». Примечательно, что в письме рассказывается о деревенской вендетте языком советских газет и пропаганды. О своих врагах У. К. Шумкова пишет почти как о троцкистах: «эта сфора», «эта компания затаив злобу против меня начала вести травлю». Из ее письма следует, что Листовы имели цели чуть ли не общесоюзного масштаба: «Вся эта травля вела к тому, чтобы я Шумкова отказалась от обязательств тем самым чтобы я сорвала стахановское движение в животноводстве». Отсюда остается лишь один шаг до обвинений во вредительстве. Однако если в письме У. К. Шумковой до этого не дошло, то письмо Ф. А. Тетеревлева в комиссию партийного контроля при обкоме ВКП(б), написанное им в сентябре 1937 года на пике кампании по разоблачению вредительства в сельском хозяйстве, представляет собой откровенный донос. В нем говорится о «контрреволюционной деятельности» секретаря Леденско-Немировского сельсовета Шенкурского района П. О. Шалимова. Тетеревлев, не жалея красок, рисует образ врага народа: утверждает, что Шалимов имеет нетрудовое происхождение («сын торговца»), поддерживает сомнительные связи, занимается «вредительством по колхозу» (был «инициатором» замора скота, подрывал авторитет руководства колхоза, грубо обращался с посетителями). В заключение Ф. А. Тетеревлев делает следующий вывод: «Вообще Шалимов является врагом народа, не место бы ему в советском аппарате <…> надо выкорчевывать таких людей с треском, вместе с корнем»[275]. Как и в предыдущем случае, влияние официальной риторики также очевидно, однако использование ее словаря выглядит более уверенным, а апелляция к личному жизненному опыту менее необходимой. В ходе агитационной кампании, связанной с обсуждением различных судебных процессов и разъяснением населению методов диверсионно-вредительской работы, внутренние конфликты, всегда присущие деревенской жизни и особенно усилившиеся в связи с ухудшением материальных условий и тяготами строительства социализма в 1930-е годы, все более стали приобретать политическую окраску, личный враг становился «врагом народа». В феврале 1937 года колхозница из Емецкого района, «орденоноска» Карманова, всячески хваля благодеяния партии и тов. Сталина, заявила: «Но есть у меня враги, которые стараются подорвать мою честную работу. Весной этого года двух лучших моих телят привязали в лесу к дереву и заморили с голоду, но я не боюсь этих врагов. Знаю, что меня защитит партия и советская власть»[276]. 1937 год в конечном счете предоставил хорошую возможность свести счеты со своим соседом. Именно таким путем возрастала «революционная бдительность масс».
