Самыми опасными из покупателей становились не бичи, и даже не бандиты, а пацаны, которые возвращались с первой чеченской кампании. От стакана водки крышу у них срывало всерьез и надолго. Все, кто не был ТАМ, был для них никем и ничем, брызгая слюной, они совали голову в окошко ларька, требовали выпить, размахивали ножами, били окровавленными, изрезанными кулаками в прилавок. Эта истерика обычно заканчивалась тем, что их уводил кто-нибудь из друзей или увозил случайно подъехавший наряд милиции. Мне было тяжелее других женщин-продавцов вот в каком плане: если другие женщины могли свести на нет практически любой конфликт улыбкой, шуткой, самим тоном голоса, то мне эта наука не давалась очень долго. Ну почему я должна улыбаться какому-то подонку, который матерно поносит весь белый свет и готов прирезать первого попавшегося? Ну почему, почему я должна с ним шутить и заигрывать? Я понимала, что это необходимо просто, чтобы выжить, однако все во мне восставало против такого поведения. Я стала применять такую тактику лишь тогда, когда сознательно восприняла улыбку как своеобразное оружие, которое может помочь мне в конфликте. Мы долго уговаривали Сашу поставить хотя бы рацию, но ему было не до этого — он расширял свою маленькую империю — устанавливал еще три ларька. Вскоре произошел случай, после которого рация в ларьке появилась.
Это произошло в один из выходных, поздним вечером, где-то около двенадцати. Почему-то у ларька было очень много народу, несколько человек стояли у прилавка, кто-то у витрины, подвыпившая компания уютно расположилась под березками, припозднившаяся молодая пара с ребенком подошла купить шоколадку… Я отстояла у прилавка весь вечер, в полдвенадцатого меня сменил Ванечка. Я легла на лежанку, укрылась курткой и стала вслушиваться в звуки, доносящиеся с улицы. Вот подъехала какая-то машина, хлопнули дверцы, к ларьку подошли несколько человек. Если судить по голосам и звукам шагов, женщин среди них не было. А это означало одно — жди неприятностей. Хотя я и «держала ухо парусом», все же отвернулась к стенке. Может, пронесет? Понаезжают да и «отъедут» куда-нибудь подальше?
— Здорово, братела, — услышала я голос «с гнильцой», — Че, Санек-то тут?
— Здорово, — в тон ему ответил Ванечка. — А че ему тут делать-то?
— Как же так, — не обращая внимания на его вопрос, продолжил говоривший. — А мы ведь с ним договаривались… В общем так, — тон вдруг стал сугубо деловым. — Я — Филя, Филя Черный, Саня должен был предупредить, давай, открывай.
— Не понял, — голос Ванечки стал напряженным, — чего это я буду открывать тебе, я тебя не знаю, а Саша мне насчет тебя ничего не говорил.
— Слушай, мне не до шуток, Санек должен был предупредить, что я заеду, и что ты мне оставишь ящик шампанского.
— Чего? — Ванечка поперхнулся.
Я села. Было похоже, что все это просто так не закончится.
— Как это чего? Я приезжаю, а ты говоришь, что ничего обо мне не знаешь. Ты че, братела, не въехал? Быстро открывай! Я сказал БЫСТРО!
— Ага, щщас!
Послышался удар в прилавок. Потом говоривший постарался просунуть руку в ларек и поймать Ванечку за рубаху. Ванечка проворно отклонился.
— Ты че, братела, Черного не знаешь? Да я же тебя встречу на улице, я тебя урою!
Ванечка покрылся красными пятнами. Я не осуждала его за страх, такое запросто могло произойти.
Снаружи послышалась возня, ругань, кто-то громко выматерился, говорившего вроде оттащили в сторону, и в окошко просунулась коротко стриженая, красная круглая морда. Глаза на этой морде были бешеные, белые. Морда вдруг открыла страшную пасть и заорала благим матом. Этот вопль прозвучал в маленьком закутке ларька, как сирена. У меня все похолодело внизу живота.
— Тварь! — Морда изо всей силы стукнулась лбом о прилавок, — Слышишь, тварь! Я тебя сейчас убивать буду, мразь, скотина, недоносок! Открывай дверь, придурок, открывай по-хорошему!
Ванечка попятился, хотя пятиться было, собственно говоря, некуда, разве что в мою сторону.
Снаружи снова послышалась возня, заплакал ребенок, кто-то пытался вразумить бешеную морду. Он бил кулаком в прилавок, тряс решетку. По лицу бежала кровь, но он не чувствовал этого. Может, он был обколотый, а может, пьян до бесчувствия.
— Кирилл, бля, успокойся! Ты че, в натуре? Совсем охренел? — от окошка его оттащили свои же.
По идее перед нами разыгрывали всю ту же сценку про плохого и хорошего, но выглядело это настолько убедительно, что поверить в то, что это всего лишь розыгрыш, было, так скажем, трудновато. Было слышно, как бешеная морда рвется к ларьку.
— Убью, на х…, перестреляю, как собак! Суки!
— Стой, Кирилл. Держи его, Серый. Да ты че бля, дерешься? Тут же все свои…
Ванечке у окошка поплохело. Он сидел весь какой-то бледненький. Надо было что-то срочно предпринимать, пока этот бешеный не разбил витрину. Ладно, если он на этом остановится…
— Ваня, возьми у них какие-нибудь документы, перепишем данные. Потом их все равно найдут. Понял?
Надо отдать Ванечке должное — переспрашивать он не стал, сразу врубился в ситуацию.