Сама Галина Семеновна к пятидесяти годам в третий раз вышла замуж, и, по-моему, без мужчин жизнь свою не представляла. Мне же было и так хорошо. Никто не дергал меня, не играл на нервах, не грозился покончить жизнь самоубийством и выпрыгнуть из окна, никто не напивался и не смотрел на меня с презрением, обвиняя меня в ханжестве. Я тратила деньги так, как хотела, вставала во сколько придется, допоздна читала Хемингуэя и Леви и даже думать не хотела о каких-либо отношениях с мужчинами. Впрочем, летом я немножко и ненадолго влюбилась. Влюбленность носила платонический характер. Немножко и ненадолго — это очень точное определение, поскольку я вполне могла обойтись и без этого человека, а нравился он мне просто потому, что на горизонте больше никого достойного не было. Его звали Костей, он работал водителем на машине подтоварки. Он был разведен, некрасив и напоминал мне Чака Норриса в молодости. Ему было двадцать два года. Наверное, меня привлекла его открытость, жизнерадостность, без улыбки он никогда в ларьке не появлялся. Вместе с тем он был всегда собран и, насколько я могла понять, очень серьезно относился к семейной жизни. Настолько серьезно, что через два месяца после развода женился снова. Это известие привело меня в уныние ровно на два дня. Зато состояние влюбленности несколько сгладило унылые будни, и я даже написала несколько стихотворений. Впрочем, что еще было делать по ночам? Ведь, несмотря на все трудности, было теплое лето, по утрам мимо ларька в направлении водохранилища шли загорелые беззаботные пары, вечерами они возвращались обратно, утомленные солнцем, жарой и купанием. Под березками в сумерках то и дело застывали в объятьях влюбленные парочки, а по ночам в распахнутое окошко вливался особый ночной запах города, который напоминал о том, что где-то существуют магнолии, горы, море, белые корабли и красивые, беззаботные люди, к числу которых я не принадлежала. Я записывала стихи на разорванных коробках из-под сигарет и потом, утром, дома переписывала их куда-нибудь, чтобы не забыть. Строчки приходили с синевой темной ночи и ложились на гладкую вощеную бумагу блоков темно-синими чернилами.
Вот так и бывает. Кто-то выходит замуж, а кто-то сочиняет стихи в вонючем ларьке и курит одну сигарету за другой. Каждому свое.
Очень быстро я обнаружила, что Михаил и Евгений или попросту Миша и Женя представляли для меня какое-то непонятное, загадочное племя. Вроде бы мы принадлежали к одному и тому же социуму, однако понять их мне долго время не удавалось, до сих не уверена, что могу их вообще хоть как-то понять. По-моему, для общения с ними мне нужен был переводчик. Они и их друзья, которые часто появлялись в ларьке, были примерно одного возраста — двадцать восемь — двадцать девять лет. Их духовный мир так и остался для меня загадкой, может, его просто не было? Они были женаты по многу лет, воспитывали по два, а то и по три ребенка, работали зло и энергично, и работа у них спорилась.
Они ухитрялись чуть ли не в открытую продавать «левую» водку и при этом ни разу не попались. Комбинация, которую они разыгрывали, была элементарна: зарплату они вкладывали в водку, водку продавали, деньги вкладывали в шапки, шапки продавали, мотались во Владивосток (на время поездок они подменяли друг друга), пригоняли оттуда машины. Машины продавали… Так могло продолжаться, по-моему, до бесконечности. И продолжалось.