На идею прогуливания нас навела повесть «Витя Малеев в школе и дома», и как-то мы с Аленкой столкнулись за два квартала от художественной школы. Несмотря на то, что занятия шли уже полным ходом, и я и она направлялись совсем в другую сторону. Мы сошлись на перекрестке и с симпатией посмотрели друг на друга. После этого прогуливать мы стали вместе, что было, конечно, намного веселее. Примерно через год нас обеих исключили из художественной школы по одной и той же причине: «отсутствие способностей». Это не произвело на нас ровно никакого впечатления.
Если Аленка была аутсайдером с самого начала, как вруша и двоечница, то я умудрилась оказаться омегой в своем классе, потому что… влюбилась. Влюбилась ужасно, до слез, до дрожи в коленках в рыженького, веснушчатого новичка, Вадика, который смотрел на меня с недоумением.
Наверное, любая другая девочка инстинктивно стала бы делать что-нибудь правильное, что не вызвало бы такого «общественного» порицания. Я же если и старалась с ним заигрывать, то получалось это настолько по-детски, что у меня у самой опускались руки. Я боялась его до потери пульса. В самый нужный момент, когда всего-то нужно было сказать «извини» или «можно пройти?» у меня перехватывало горло, и с губ слетал лишь невнятный хрип.
Неудивительно, что Вадик считал меня идиоткой. Я могла смотреть на него часами, ждать на остановке только для того, чтобы увидеть, как он сядет в трамвай. Если он пытался подойти, я убегала. По-видимому, класс навсегда решил, что у меня не все дома, и я оказалась за одной партой с Аленкой.
Мы обе были неухоженные. Ее мама предпочитала устраивать свою личную жизнь, моя была занята работой, а мой отец понятия не имел, что воспитание девочек чем-то отличается от воспитания мальчиков. Поэтому ее одевали в то, что было под рукой, а меня – в то, что выбирал отец.
– Сапоги нужно выбирать так, чтобы можно было пододеть пару носков… – учил он меня, – и чтобы ноге было свободно.
И я ходила в страшненьких уродцах чуть ли не сорокового размера, хотя нога у меня была тридцать седьмого.
– Одежда должна быть прежде всего удобной, – поучал он опять, и я всю свою жизнь так и не смогла вылезти из брюк.
Хотя Аленка была тупа во всем, что касалось учебы, в жизни она была похитрее и поизворотливее. Я шла напролом, она предпочитала договариваться. Я вызывала конфликты, она сидела в сторонке тихой мышкой. Как-то помню, я зашла в класс и увидела, что Аленку мучают двое: тонконогий уродец Женя и косноязычный блондин Андрей, лицо которого сильно напоминало морду овцы-альбиноса.
Она съежилась, уворачиваясь от пинков, щипков и оплеух. Я такого вынести не могла и кинулась в бой. Увидев, что подоспело подкрепление, отщепенцы ретировались, Аленка подняла на меня свои зареванные глаза, и тут произошло то, чего я умирать буду, не забуду! Обида и боль в ее карих глазах вдруг моментально преобразились в презрение. Преображение было настолько мгновенным, что я только рот открыла, потому что презрение это было адресовано отнюдь не обидчикам, а мне!
– Подссывала… – почти не разжимая губ, процедила она, гордо закинула тощие косы за спину и удалилась к своему месту.
В этот день я так и не пришла в себя. Мало того, что меня оскорбила лучшая подруга, она оскорбила меня вместо благодарности! Этого я понять тогда не могла.
Позже мы помирились.
После школы Аленка вдруг расцвела: остригла волосы, прокрасилась в черный цвет, который выгодно оттенял ее бледную, тонкую кожу, и вдруг оказалось, что она красавица с тоненькой талией и высокой грудью. Она очень быстро выскочила замуж за Никиту – простого деревенского тугодума, спокойного и уравновешенного. Сперва мне казалось, что тут она и найдет свое счастье, но все пошло не так.
Если бы у них были дети, все, может, и было бы по-другому, но детей у них не было, и через год Аленка пустилась во все тяжкие, то есть завела себе любовника и не одного. Дальше – больше. Она переспала со всеми друзьями Никиты, со всеми мужчинами, которые бывали у них дома. До сих пор подозреваю, что Никита, скорее всего, знал или подозревал о похождениях своей любвеобильной жены, однако махнул на это рукой, мол, себе дороже будет разбираться с ней и… запил. Ирония судьбы была в том, что пил он, в основном, с теми, кто и отрастил ему длинные, ветвистые рога. На все мои увещевания Аленка лишь презрительно щурила тщательно подкрашенные глаза.
– Да ты никак завидуешь, подружка?
Объяснять ей, что глупо завидовать женщине, чей моральный облик заслуживает лишь одного эпитета, было невозможно! Аленка была уверена, что поступает правильно.
– Все очень просто, Линюня, – язвительно объясняла она мне, – когда рядом со мной нормальный сильный мужик, я хочу его и не отказываю себе в этом маленьком удовольствии. Вот и все!
Она знала, что я ненавижу, когда меня так называют, и специально дразнила меня.
