- Это было сделано скорее в порядке исключения,- признается Шварц.Мы ведь нелегально пересекли границу. Они перебрали всю нашу историю. Во-первых, убедились, что имеют дело с незаурядными людьми. Во-вторых, положительное значение имело, что с нами была моя мама. И в-третьих, учли то обстоятельство, что мой отец пострадал в годы войны от нацизма. Наш статус оформили сравнительно быстро, без проволочек и на привилегированных условиях, чего потом ни с кем никогда не происходило.
Став законными немецкими гражданами, Лариса и Эгил получили право посещать "институт Гёте" - школу по ускоренному изучению языка. Занятия проводились на Энглишергартен (в районе парка, о котором я еще расскажу) ежедневно с восьми утра до двух дня. И так в течение трех месяцев.
- Лариса, легко ли удалось преодолеть звуковой барьер, ведь это так важно для эмигрантов?
Мой вопрос больше для проформы, я отлично знаю о "попугайном" (в добром смысле) таланте Мондрус.
- Ой, я помню, когда у нас впервые зазвонил телефон, я просто боялась подойти к нему, потому что не знала языка. Эгил каким-то образом изъяснялся - четыре года оккупации оставили след и потом в школе еще учил немецкий. А я в Риге занималась только английским, и моя система - хватать только на слух. Сейчас я говорю, если ты заметил, абсолютно без акцента. И только если тараторю очень долго, тогда у меня спрашивают: "Вы все-таки немка или нет? Откуда вы?" И начинают гадать: "Француженка?.. Итальянка?.. Странный какой-то акцент". Но никто не угадывал, что я из России.
- Значит, трудности все-таки были?
- На первых порах мы попадали в сложные ситуации. Но немножко другого порядка. Например, когда с Губером выпустили первый мой "зинглер", он позвал нас на обед к себе домой. А у немцев есть такое обиходное выражение: "Хабен зи хунгер?" ("Имеете ли вы голод?", "Не голодны ли вы?"). По-русски ведь никогда не говорят: "Хотите вы есть?", потому что реакция известна заранее: "Нет, спасибо". Мы с Эгилом так и ответили: "Нет, мы не голодны". Сказали из вежливости - и чуть не остались без обеда. Пристроились за журнальным столиком, получили по стакану аперитива. А хозяева сели за обеденный стол, потом почувствовали, что здесь какой-то казус, стали настойчиво приглашать обедать. У них, оказывается, не принято повторять предложение дважды. Считается неприличным уговаривать человека. Мы отказались для понта, на самом же деле были очень голодны.
- Ну это лингвистические тонкости. А как запись пластинки прошла? Петь, наверное, труднее, чем говорить, особенно на немецком?
- Я уже говорила тебе, что, как обезьянка, схватываю все на лету. Гёте-институт, который посещали в основном румыны и поляки, мне мало что дал. Я старалась сама как можно быстрее выучить язык, чтобы никто меня не мог укорить: "Ага, неинтеллигентный человек!" Я этого очень боялась. Ведь надо было о себе постоянно что-то рассказывать, а запаса слов не хватало. Конечно, я не первая такая. Мирей Матье приехала, выучила только "гутен таг" - и все захлопали в ладоши. Мы с Эгилом поставили задачу: если хотим интегрироваться в Германии, с языком нужно разобраться быстро. И не тянуть кота за хвост. Здесь, в Мюнхене, на радио "Свобода" работали годами вполне интеллигентные русские люди, немецкий давался им тяжело, так они махнули рукой, общались на английском.
Эгил всплескивает руками, хлопает себя по колену:
- Вспомнил одну встречу. Как раз в апреле 74-го. Я договорился с Вайрихом, приезжаю к нему в студию и вдруг в глубине зала, у рояля, рядом с нашим продуцентом, вижу, стоит - глазам своим не верю! - Эдди Рознер. Я краем уха слышал, что он тоже эмигрировал и вроде бы находился где-то в Германии. Через Реброва он нашел Вайриха и пытался продать ему или как-то пристроить свои старые шлягеры, еще с польских времен. Когда я появился в студии, он как раз играл Вайриху свою "Тиху воду". Вайрих был очень вежлив с ним, они говорили по-немецки не чета нам...
Я забрал Рознера, привез его к нам на Монтгелас-штрассе. Он переживал, судя по всему, нелегкие времена. Во-первых, Эдди Игнатьевича раздражало, что у него, родившегося в Германии и получившего здесь образование, немцы, прежде чем предоставить гражданство, требовали каких-то доказательств, заставляли искать родственников по крови. Он якобы отвечал: "Сколько вам еврейской крови еще нужно?" В конце концов ему предоставили квартиру, дали положенные льготы, и жил он, быть может, не хуже, чем на Каретном. Но статус никакой. Был известным артистом, стал никем. Это его подавляло. Во-вторых, Рознер переживал, что нигде не мог устроиться на хорошую работу. Денег не хватало. Он нашел какого-то немца, тот писал ему тексты на его старые песни "Тиха вода", "Мандолина, гитара и бас"... Я подумал: ну что он опять со своим старым самоваром носится? Он на этих вещах еще в Союзе тридцать лет жил... В общем, был нервным, расстроенным, хватался за любую работу. Угнетало Рознера и то, что двоюродная сестра, жившая, по его словам, в Аргентине, отказалась помочь ему деньгами, а он лелеял мечту выпустить пластинку.