- Мы вернулись в номер,- продолжает Лариса,- и я разревелась. "Зачем же вы меня так подвели? - упрекаю родителей.- Если мы давно не виделись, то это еще не повод, чтобы таким образом встречаться со мной..." Гарри только руками разводил: "Прости нас, дочка, они так настаивали. Обещали, что ничего особенного не произойдет... Упрашивали даже... Говорили, что хотят увидеть знаменитую певицу..." Потом даже признался, что в фойе они устроили ему настоящую головомойку: "Что же эта ваша дочь, Гарри Соломонович, такая строптивая? Отец вы или кто? Вы должны урезонить ее, привести в чувство. Давайте, давайте... Активней давите на нее..."
Я звоню в Мюнхен и, подозревая, что телефон прослушивается, пытаюсь Эгилу объяснить ситуацию эзоповым языком: "Понимаешь, тут со мной произошло нечто ужасное". А он не врубается: "Со здоровьем что-то?" - "Нет".- "С мамой?" - "Нет, мама в порядке".- "С папой?" - "С ним тоже все нормально"."Что же тогда?" - "Ну, ужасное, ужасное. Именно со мной..." Я так и не сумела найти подходящих слов. "Ладно, если у тебя что-то случилось и ты не можешь толком рассказать, езжай домой, буду ждать".
Я распрощалась с родителями, схватила свои манатки - и на такси, прямо на вокзал. А у них там два вокзала, и я с перепугу примчалась не на тот, что надо. Спросить ни у кого не могу, потому что не знаю языка. Опять хватаю такси, кое-как объяснила, где-то меня высадили, а уже темно, и я по этим перронам едва добралась, буквально заскочила в поезд, потому что он уже отходил.
Обида на родителей сидела во мне очень долго - так они подставили меня под удар. Хотя и их понять можно: дочь во "вражеском стане", а всесильное КГБ рядом... И через пару лет история повторилась...
- Лара очень переживала, Борис. Я с ней, естественно, поехать не мог, поскольку работал на радиостанции. Нам пребывание в соцстранах категорически не рекомендовалось.
Где-то вскоре после этого звонит из Парижа моя давняя знакомая. Особа по имени Парсла. Коренная латышка, блондинка с длинными волосами, этакая секс-бомба. В середине 50-х она работала танцовщицей в Рижское филармонии, ее жанр - фольклорные песни и пляски. В 1957 году на Московском фестивале она закрутила роман с одним французом и родила от него ребенка. Позже выяснилось, что ее француз левого толка, чуть ли не коммунист, но тоже музыкант, композитор. И когда Парсла некоторое время подвизалась ведущей нашего эстрадного оркестра, то активно с ним переписывалась. Дело кончилось тем, что они зарегистрировали свой брак в Риге, и Парсла уехала к нему во Францию.
Обосновавшись в Мюнхене, мы возобновили наше знакомство; к тому времени она уже десять лет жила в Париже.
И вот этот звонок. После традиционных вопросов о здоровье, делах и погоде Парсла вдруг говорит: "Сейчас я передам трубку одному твоему знакомому, тебе будет интересно". И я слышу голос... Кого, ты думаешь?
- Не знаю.
- Низкий, бурчащий, вечно недовольный голос незабвенного Паулса. "Раймонд?! Ты в Париже?!" - "Ну да. Узнаю этот, как всегда, гадкий голос". Паулс всегда находил меткие выражения. Порой такие, как обухом по голове. У меня в самом деле по тембру голос не из приятных. И еще он дал понять, что по ночам, под одеялом, слушает "Свободу" и оттуда знает мой голос. Все наши "голоса" считались тогда "гадкими".
Парсла уговаривает меня приехать в Париж на встречу со старыми друзьями. "А Раймонду это не помешает? - спрашиваю.- Ты же знаешь, не все так просто". Она опять передает трубку Паулсу. "Раймонд, я все же должен тебя предупредить. Ты понимаешь? Чтобы не навредить тебе".- "Не-е-ет. Что мне?.. Я с ними... Меня же туда..." Он бурчал что-то невнятное, но я понял, что ему ничего не страшно.
Мы с Ларой еще не были в Париже, потому приняли предложение. Поехали на своей машине "Пежо-604". Добрались без приключений.
Парсла устроила нас в симпатичный отель, почти в центре. Сама она работала теперь при ЮНЕСКО, часто навещала свою маму в Риге, но ей это проще - у нее был другой статус.
С Паулсом мы провели два полных дня. Ходили по разным выставкам, посетили центр Помпиду. Так совпало, что на наше пребывание в Париже пришелся мой день рождения - 15 апреля.
Я говорю Парсле:
- Давай показывай нам ресторан, устроим вечер, отметим мой юбилей.
- "Альказар" подойдет? Шоу, отличная еда...
Едем по Бульварам. Я поставил кассету, которую специально захватил с собой. Там Лара поет на английском песню Фицджеральд "Апрель в Париже", прямо как по заказу. Думаю, сейчас Паулс обалдеет. А он никак не среагировал. Видимо, в английском был не силен. Лариса стала ему переводить. Но я видел, что он не слушает, занят своими мыслями. Для него вообще несвойственно похвалить кого-то, сказать хорошее слово. Себя он тоже немножко принижал, но и восторгаться кем-то никогда не станет, промолчит. Помню, в Москве он кисло одобрил наш паркет: "Ну да, Москва... У нас в Риге деревня... доски..." А здесь потрогал в машине сиденье: "Ну, следующий раз, когда приедешь встретиться со мной, смотри, чтоб кожа настоящая была". Я ответил: "Это и есть настоящая кожа".