Он уставился в пустую чашку. Моя была еще наполовину полна, но допивать напоминавший грязную воду кофе мне совершенно не хотелось.
— Сомневаюсь, что они покончили с собой, — сказала я. — По крайней мере, не так, как это обычно делают самоубийцы. Больше похоже, что они… просто сдались.
— Неужели такое возможно?
— Видимо, да.
— Но ведь тело станет сопротивляться подобному решению? Разве голод и жажда не одержат верх? Нужно обладать железной волей, чтобы просто сидеть и умирать голодной смертью.
— Не знаю, — сказала я. — После того телефонного звонка есть все основания полагать, что за этим кто-то или что-то стоит, — мне кажется, со всеми этими людьми что-то сделали, каким-то образом подавили их человеческие инстинкты.
— А вот это уже очень интересно, — подался он вперед.
— В самом деле?
— Как этого добиться? Что способно подавить основные инстинкты человека?
— Понятия не имею.
— И все-таки страшно, — заметил он.
Я кивнула, не вполне понимая, к чему он клонит.
— Страшно, что кто-то на такое способен, — закончил он мысль. — И его жертвами можем стать все мы.
— Вряд ли, — покачала головой я.
— Почему?
— Ну… Хоть между ними и нет очевидной связи, это вовсе не значит, что у них нет ничего общего. Прежде всего — все они жили одни. И никто не работал по тем или иным причинам.
— Все равно это достаточно существенный срез общества, — заметил Сэм.
— Хотите пойти и предупредить всех безработных одиночек?
— Почему бы и нет?
— Потому что у них начнется паника.
Мы оба представили охваченную истерикой толпу одиноких людей и невольно улыбнулись.
— Остальные данные не менее интересны, — сказал он, умело возвращаясь к прежней теме.
— Потому что столь разнообразны?
— Именно. А вдруг кто-то получает от всего этого некое удовольствие? Не знаю, просто очень уж странно. Какая, собственно, может быть в том выгода? Они оставили завещания или что-то в этом роде?
— К подобным сведениям у меня доступа нет, — сказала я. — Возможно, расследование достаточно скоро доберется и до этого.
— Не могу представить, что все окажется так просто.
— Нет. Думаю… — Я замолчала.
— Что?
С минуту я смотрела в сторону, потом уставилась на стол.
— Пожалуй, мне нужно идти. У меня еще слишком много дел.
— Вы не это хотели сказать, — заметил он.
Щеки мои покраснели, и я встала, пытаясь скрыть неловкость:
— Спасибо за кофе.
— Полная дрянь. В следующий раз угощу вас чем-нибудь поприличнее.
Я не собиралась соглашаться еще на одну встречу, какой бы повод он ни придумал.
— Пройдусь с вами до парковки, — безапелляционно заявил он.
Я почти бежала, надеясь оставить его позади. Но мой быстрый шаг мало отличался от нормального шага любого другого человека, и Сэм легко меня нагнал.
— Моя машина там, — наконец, запыхавшись, сказала я. — Увидимся как-нибудь.
— Аннабель, — окликнул он, — знайте, что я хочу вам помочь. Я помню, каково мне было, когда умерла мама. Слишком многое нужно сделать, и порой забываешь, что к чему. Если смогу хоть чем-то помочь — пожалуйста, только скажите.
— Вы очень любезны.
— У вас есть мой номер?
— Да, — ответила я, но долю секунды помедлила, и он выхватил из кармана визитку и протянул мне:
— Позвоните, ладно?
Сэм зашагал назад через парковку, что было не слишком умно с его стороны, — кто-то посигналил, и он в последнюю секунду отскочил с пути внедорожника, охотившегося за свободным местом.
Несмотря на постигшее меня в последние несколько часов горе, при виде его немыслимого маневра я слегка развеселилась, но, едва он ушел, почувствовала себя еще более одинокой, чем прежде. Вокруг меня сновали люди, проезжали автомобили, но я была совершенно одна, окончательно и бесповоротно. Мне вдруг стало страшно, а потом нахлынула безудержная тоска.
«У меня никого больше нет, — подумала я. — Больше нет цели, никого, о ком я могла бы заботиться и кого могла бы защитить. Ничего не осталось».
После вчерашнего оргазма мне плохо спалось.
Проснувшись на рассвете и чувствуя неодолимое возбуждение, я налил горячую ванну. Я думал, стал ли причиной моего увлечения темой смерти и трансформации сэр Томас Стернз Элиот[3], или мой интерес уходил корнями во времена смерти отца. А может, и еще глубже.
Сидя в ванне с закрытыми глазами и пытаясь расслабиться, я процитировал первые две строфы «Запашка бессмертия», растягивая слова и пробуя их на вкус. И сейчас, несколько часов спустя, я все еще думаю о них.
Секс и смерть неразрывно связаны. Безжизненные тела, объятия и проникновение. Секс, желание, разложение. И столь эротичные слова, столь гладкие на языке: «вожделея к мертвецам»… «безгубый хохот челюстей»… «сумятица совокупления»… Столь совершенные, столь очевидные, столь прекрасные. Я думаю о Дженис, которая также вдохновила меня ступить на этот путь… Думаю о ней, похороненной (хотя ее кремировали, я воображаю, будто ее погребли в земле), еще более прекрасной в процессе распада, чем когда она жила и дышала.
