Когда я запирала машину, зазвонил мобильник. Энди Фрост. Выразив соболезнования, он слегка поколебался.
— Я просто… Просто хотел сказать — вы можете не ходить на работу столько, сколько понадобится. И оставайтесь на связи, чтобы я не волновался. Если мы можем чем-то помочь…
Я пыталась слушать, но меня не оставляла мысль, что впереди куча важных дел, и телефонный звонок только мешает.
— Пожалуй, мне все же следует вернуться на работу, — сказала я в надежде, что начальник замолчит.
— Нет-нет, возьмите отпуск, по крайней мере недели на две. Ни о чем не беспокойтесь, прошу вас.
— Ладно, — согласилась я.
— Все в порядке, Аннабель, — не унимался он. — Мы вполне справляемся. Вернетесь, когда сможете, — но не раньше.
Я прикусила губу. Похоже, меня уже заменили — привлекли кого-то из аналитиков, может быть, даже Кейт. Но это же мое дело! Они бы понятия не имели, с чего начать, если бы не моя таблица. Что ж, пусть. Будем считать, проблемой меньше.
— Конечно, — ответила я.
— Так что ни о чем не беспокойтесь. Мы справимся, не волнуйтесь.
— Я вам не нужна, — сказала я, констатируя факт.
— Аннабель, все будет хорошо. Хотелось бы думать, что мы разделаемся с этим за одну ночь, но, боюсь, когда вы вернетесь, работы будет невпроворот. Так что — договорились?
Я дала отбой, и тут случилось нечто странное. Внезапно я ощутила удивительное спокойствие — от обиды и разочарования не осталось и следа. Казалось бы, звонок должен был меня расстроить, но я едва помнила, о чем шла речь. Я слишком устала, чтобы придавать этому малейшее значение, даже процесс мышления требовал неимоверных усилий.
Нужно было кое-что сделать. Направляясь в сторону торгового центра и похоронного бюро, я увидела ярко сияющую на фоне серых бетонных зданий радугу, которая показалась мне неким знаком. Добрым предзнаменованием.
Утром я позвонил на работу и сказал, что приду после обеда, а затем, как и планировал, отправился в торговый центр встретиться с новенькой. С ней оказалось куда проще, чем я предполагал, — она сильно изменилась с тех пор, как я видел ее во вторник вечером в супермаркете, и выглядела вполне созревшей. Впрочем, с теми, кто понес тяжкую утрату, такое бывает часто. Пока было время, я зашел в «Ко-оп», где купил свежую газету и пакет молока.
Она ждала меня у входа в похоронную контору. Кажется, она говорила, что ей назначена встреча, но, даже если так, она совершенно о ней забыла. Меня это слегка раздосадовало — я рассчитывал почитать новости, но газету можно было отложить и на потом. Женщина рассказала, где живет, и я поехал следом за ней, оставив покупки на заднем сиденье машины. Мы немного поговорили у нее на кухне. Снаружи мяукала и царапалась кошка, и мне на мгновение показалось, что хозяйка откроет дверь и впустит адскую тварь. Я сказал, что на самом деле нет ничего, кроме тишины и покоя, и ничто не должно ее заботить. Похоже, это сработало — на кошку она больше не обращала внимания, и, видимо, та в конце концов сдалась, поскольку, когда мы поднялись наверх, шум прекратился.
Через час с небольшим я оставил ее и вернулся с покупками домой. Нам предстоит еще несколько подобных бесед, прежде чем она будет полностью готова, но с ними пока можно подождать.
Дрожа от возбуждения, я открываю газету.
Информации в ней меньше, чем я предполагал. Да, они нашли Дану и Эйлин — в чем я нисколько не сомневался. Да, они пришли к вполне логичному выводу, что покойников связывает нечто большее, чем депрессия и безразличие соседей. Но что они собираются делать? Похоже, почти ничего.
Но станет ли «Брайарстоун кроникл» держать своих читателей в курсе расследования? Вряд ли. Не совершил ли я непростительную глупость, посвятив их в свои дела?
К моменту, когда добираюсь до работы, нервы настолько напряжены, что я с трудом сдерживаюсь. Я молча сажусь за стол и включаю компьютер, надеясь, что бухгалтерские программы и таблицы постепенно помогут мне успокоиться.
На другом конце офиса шумно сопит Гарт. Когда мы в прошлом декабре переехали сюда с первого этажа, мой стол оказался прямо напротив стола Гарта. От него постоянно воняло, и он все время издавал какие-то звуки, вообще сидеть тихо не мог. Если он не дышал, то фыркал, или напевал себе под нос, или хихикал, или что-то бормотал, или постукивал по зубам ручкой, или навязчиво водил рукой по жирным редеющим волосам, или тер пальцем щетину на щеке, или облизывал губы, или откашливался, или откидывался на стуле так, что рубашка вылезала из-под ремня, обнажая белый волосатый живот.
Я продержался полтора дня, а потом пошел к Марте и сказал, что хочу сидеть у окна, так как страдаю клаустрофобией. Убедить Алана поменяться столами не удалось, и меня запихнули в угол за ксероксом, возле небольшого окошка, выходящего на парковку. Меня это вполне устроило — я сижу вдали от остальных и, хотя все равно вижу коллег и слышу их тупые разговоры, могу мирно работать, не отвлекаясь на беспорядочные звуки, издаваемые Гартом.
