Все прекрасно, пока Гарт пребывает в добром здравии. Но стоит ему заболеть, как сегодня, и его громкость возрастает настолько, что я вновь все слышу через разделяющее нас офисное пространство, а запах разносится по комнате, словно горчичный газ по траншеям. Он откашливает мокроту, шумно сморкается, исследует внутренности носа платком, а потом снова вздыхает, стонет и хрипит.
Я ищу в сумке айпод, чтобы хоть как-то заглушить свидетельства недомогания Гарта, но, к досаде, обнаруживаю, что забыл его дома.
В конце концов я решаюсь на разговор:
— Гарт.
Он не реагирует, так как именно в этот момент достает носовой платок и шумно сморкается. Раздается влажное громыхание, словно с крыши многоэтажной автостоянки сбрасывают пару болотных сапог.
— Гарт!
— Что? Я плохо слышу, — кричит он с другого конца комнаты. — Уши заложило.
— Ты не мог бы немного потише? — как можно любезнее и громче спрашиваю я.
— Извини, дружище. Постараюсь.
Я морщусь от подобной фамильярности.
— Оставь его, — говорит Марта, поднимая взгляд от экрана компьютера. — Видишь же, плохо человеку.
Прежде чем она успевает сказать что-либо еще, а я — ответить, у нее звонит телефон. Теперь я вынужден слушать ее болтовню с какой-то подружкой из бухгалтерии. Она смеется и шутит, как будто находится в баре, а не на рабочем месте. Ну почему они все такие невообразимо шумные?
Я таращусь на таблицу, но не могу отключиться от посторонних звуков, а тут еще у Гарта начинается приступ кашля, от которого мне делается нехорошо. Я почти вижу, как с другого конца комнаты в мою сторону движутся микробы. Встав, я швыряю ручку на стол и иду на кухню. Никто этого не замечает.
В кухне, продезинфицировав все поверхности, наполнив чайник свежей водой и вымыв руки, я стою возле стола, дожидаясь, пока не закипит вода. Кто-то снова оставил экземпляр «Брайарстоун кроникл», и, несмотря на мучащую меня тревогу, я перечитываю статью.
Там говорится, что всего их двадцать шесть. Неужели правда так много? Впрочем, к некоторым я наверняка не имею отношения, а газетчикам и полицейским разницу не понять.
Глядя на фотографии, я вспоминаю тех, кого знал… С каким сладостным чувством я оставлял их, отдавая во власть трансформации, — низменных, грязных и отвратительных представителей человечества, зависших между убожеством жизни и пустотой смерти. После того как я их покидаю, наступает момент перехода, а потом все хорошо и чисто, уже не нужно принимать никаких решений, и дальнейшее диктует природа. Их трансформация подчиняется непреложным законам распада, строю, от которого невозможно отклониться. В ней есть своя красота и простота, точно такая же, как и пятьсот лет назад, неизменная, словно движение Земли по своей орбите. Неестественные процессы современного мира наконец уступают место природным, столь же прекрасным и неодолимым, как и сама жизнь.
Я лежала на кровати, глядя на пляшущие на потолке отблески света. Казалось, будто я заснула, а потом проснулась, но пробуждения не запомнила. На улице ярко светило солнце, лучи которого от чего-то отражались и попадали в комнату. Был день. А может, даже вторая половина дня.
Я взглянула на часы у кровати — пять минут первого. Похоже, я устала и решила вздремнуть, но остались лишь смутные воспоминания о том, как я пришла домой. Утром я ездила… Куда-то. Я припарковала машину и увидела радугу — это я помнила четко. Звонил Фрости. Я говорила с ним, стоя на парковке и глядя на радугу. А потом… Куда я поехала потом?
Я с кем-то разговаривала. Я помнила, что беседовала с какой-то женщиной в каком-то помещении, причем довольно долго, — но когда? Вчера вечером или сегодня утром? На улице тогда было темно, значит, скорее всего, вчера вечером.
Впрочем, какая разница?
Я медленно села на кровати, чувствуя головокружение и тошноту. В животе бурчало, и я подумала спуститься вниз и приготовить чего-нибудь поесть, но поняла, что на самом деле мне это не нужно.
Он сказал — в шесть часов.
Почему-то эти слова не выходят у меня из головы. В шесть часов. Что должно тогда произойти? Нечто, о чем я должна вспомнить… Что я должна сделать. В шесть часов. Он сказал, что мне незачем беспокоиться, и я не беспокоилась, но казалось, что он сказал что-то еще, о чем я, похоже, забыла. Слова стерлись из памяти, ускользнув, подобно метнувшейся сквозь водоросли рыбе.
Снизу послышался какой-то звук — настойчивое раздражающее царапанье, потом глухой удар, как будто кто-то пытался прорваться в дом. Снова царапанье.
Не важно. Подождет. Оно может подождать до шести часов, а потом должно что-то произойти. Я отключила звук у себя в голове, полностью сосредоточившись на радуге и на ангеле, моем ангеле.
Почти до шести я смотрела на часы. Потом поднялась с кровати, полностью готовая к предстоящему. Я была одета, но стало холодно, и я накинула пальто, висевшее на перилах наверху лестницы.
