Любимым моим произведением Рильке были стихи про Орфея, который отправляется в подземный мир, чтобы вернуть свою потерянную возлюбленную Эвридику. Ему приказано смотреть вперед, и остается лишь верить, что его жена и ее спутник идут следом, а когда он не выдерживает и оглядывается… как там говорится? «Смежилась женственность ее, как лепестки цветка перед закатом». Возлюбленная Орфея стала недоступна, смерть вернула ей девственность. Смерть пустила в ней корни (и опять-таки смерть и рождение неразделимы, как и у Элиота) — словно она стала беременна смертью, беременна сладостью и тьмой.
Так было и с Элеанор. Она чересчур далеко зашла, смерть пустила в ней корни — хотя девушка была еще жива, ходила, существовала день за днем, направляясь к своему концу без какого-либо желания повернуть назад.
Помню, я стоял с ней на парковке позади паба. Вид у нее был неуверенный и ошеломленный, словно проведенный в беседе со мной вечер притупил ее чувства, сделав безразличной ко всему.
— Я могу отвезти вас домой, — сказал я, мягко коснувшись ее руки.
Уже стемнело, и весь свет падал из окон паба. Каждые несколько минут вспыхивала и гасла дежурная лампочка. Я вспомнил, как все это время слушал Элеанор, пытаясь настроиться на ее мысли и надеясь, что мои слова возымеют действие. Она слышала мои мысленные указания, но отчего-то реагировала вовсе не так, как я рассчитывал. Между нами словно стоял невидимый барьер.
Мне не хотелось все испортить, не хотелось, чтобы она ушла без меня. Мне хотелось отвезти ее домой и запереть дверь, чтобы никто не мог нам помешать. Мне хотелось не спеша исследовать все, что могла предложить прекрасная Элеанор. Девушка моей мечты.
Возможно, мне не хватило смелости и нерешительность притупила мой мысленный посыл. А может, просто недоставало веры в себя и собственные намерения, внимания и наблюдательности.
— Домой? — переспросила она, словно никогда прежде не слышала этого слова.
— Поедем со мной, — сказал я.
Я направился к машине, но Элеанор не последовала за мной. Похоже, именно в этот момент я ее потерял.
— Не знаю… — еле слышно пробормотала она. — Не знаю, что значит «домой». Не знаю, о чем вы.
Я понял, что уже ничего не изменить. Раздражение и разочарование были столь велики, что я не сумел сдержать чувств.
— Идите домой, — сказал я. — Идите домой, закройте дверь и больше не выходите.
— Да, — кивнула она.
— Вот и хорошо, — ответил я.
Когда я проезжал мимо, она еще стояла на месте. Я потратил весь вечер, обдумывая все то, что говорил ей и что она мне отвечала, делая заметки и размышляя, как вести себя в следующий раз.
Я вовсе не хотел ее смерти, — в конце концов, я лишь попробовал найти подружку. Так что не моя вина, что на следующий день после нашего свидания она покончила с собой. Когда мы расставались, ничто о том не говорило; да, она была крайне молчалива, но это мало чем отличалось от ее обычного поведения.
Несколько недель спустя я увидел в новостях сообщение, что кто-то из родственников Элеанор обнаружил в ее доме труп. Тело нашли сильно разложившимся у подножия лестницы, тем не менее было ясно, что она повесилась на перилах. Предположительно это случилось между вечером четверга, когда она ушла с занятий, и субботой. Я думал, что ко мне придут и будут допрашивать: наверняка многие помнили, как мы разговаривали в столовой, а кто-то мог заметить, как мы ушли вместе, или видеть нас в пабе. Но хотя я уже приготовил безобидную историю, будто подумывал в следующем семестре взять курс итальянского, никто меня так и не побеспокоил.
Тем же вечером, допивая третий стакан виски и чувствуя, как немеют губы и горят щеки, я думал, что могло бы случиться, если бы я поехал тогда к Элеанор вместе с ней. Я жалел, что меня не было рядом, когда она сделала последний шаг, что я не присутствовал в момент принятия решения. А потом я вдруг ощутил внезапное возбуждение, поняв, что на самом деле она приняла решение именно в тот вечер, в пабе, когда я был с ней. Тогда я считал, что она слушает мои указания и воспринимает их, но что-то оказалось неверно понято… И когда я сказал ей, чтобы она шла домой, закрыла дверь и больше не выходила, она восприняла это буквально. Она вовсе не выбирала свой путь. Я искренне полагал, что смягчил ей боль принятия решения. Слишком много тяжких решений приходится принимать, слишком многое брать в расчет, слишком о многом думать — а на самом деле нужно было принять лишь одно. Я думал, что помог ей в этом. Я сказал ей, что нужно сделать, — и она сделала.
Теперь, оглядываясь назад, я, конечно, понимаю, вряд ли что-то из того, что я ей говорил, имело хоть какое-то значение. Но так или иначе, конечный результат заключался в том, что она пошла по пути быстрого и жестокого самоуничтожения. Она была мертва уже в ту минуту, когда я уезжал от нее в тот вечер. Тогда, на парковке, она еще дышала и у нее билось сердце, но она все равно была трупом. Трансформация началась.
Но к тому времени у меня уже появились другие хлопоты — я переключился на Жюстин.
Мне хотелось, чтобы меня оставили в покое.
