Мы вышли в коридор. Свернули у дежурного направо. Горностаев топал сзади, беззлобно подталкивая меня в спину.
– Стой! – приказал он. – Тут!
Он лязгнул дверным засовом, железным, ржавым, похожим на затвор трехлинейной винтовки. Распахнул дверь, снова пихнул меня в спину. Туалет – хотя нет, милицейскому нужнику скорее подошло бы слово «клозет» или «сортир» – был не больше кладовки. И, конечно, без окон. С внутренней стороны замка не оказалось. Горностаев с той стороны грохнул затвором. И засвистел.
Вонь стояла нечеловеческая. От хлорки першило в горле. Я выругался, плюнул в унитаз, взлохматил волосы. Что же делать? Сливной бачок, мокрый, будто потный, висел под потолком, к рычагу была привязана грязная бечевка. Я с силой дернул. Вода с веселым рокотом ринулась в унитаз. Что же делать?
В коридоре Горностаев, надо признать, весьма музыкально, высвистывал про цыганку-молдаванку, что собирала виноград. Свистел с переливами, затейливо украшая мелодию мастерскими тремоло. Я опустился на корточки, зажал лицо руками.
– Что делать?
Неожиданно меня осенило – экспромт казался совершенно абсурдным, но ничего лучше мне не пришло в голову.
– Эй! Сержант! – заорал я, пиная в дверь. – Тут женщина!
Свист оборвался.
– Где? – настороженная пауза. – Что? Кто?
– Тут у вас женщина! Голая! – крикнул я и тут же фальцетом завизжал: – Караул! Убери руки!
Я затопал-зашумел, изображая рукопашную схватку в тесном помещении. Горностаев торопливо загремел затвором. – Где?! Кто?
Я выскочил в коридор, шальной и взъерошенный.
– Где?! Где она? – Сержант сунулся в уборную. – Стоять! Ни с места!
Я дал ему под зад ногой. Горностаев охнул и нырнул в сортир. Я захлопнул дверь, воткнул засов. Вот так, вот так! Главное, чтоб не стал стрелять сквозь дверь. Из сортира донесся мат. Выстрелов не последовало.
Я понесся по коридору, свернул. На ходу заорал сонному дежурному:
– На помощь! Быстро! На Горностаева голая женщина напала! В гальюне!
– Голая?!
– Да! Совсем голая!
Дежурный выпрыгнул из-за загородки. Тщедушный, с тощей шеей, на ходу расстегивая кобуру, милиционер зайцем поскакал по коридору. Путь был свободен.
Я вылетел на улицу. Зло взвыла пружина, за спиной бухнула дверь. В темном, как угольная яма, дворе чернел «воронок», рядом угадывался силуэт человека с оранжевой точкой в районе губ. Отличная мишень для умелого снайпера. Человек стоял, широко расставив ноги, звонкое журчанье выдало занятие незнакомца. Не сбавляя скорости, я промчался мимо.
Топот дробным эхом метался по переулку. Гнать, держать, бежать, обидеть! Упругая кровь пульсировала в висках в такт посвисту сержанта Горностаева: раскудрявый клен зеленый, лист резной – сердце туго билось в грудной клетке – да, влюбленный, эх, смущенный пред тобой. Пред тобой! Смуглянка, мать твою, молдаванка! Как она могла? Не знаю этого. Этого! Пьяница, пьяница за бутылкой тянется. Этого человека! Не знаю, не знаю, не знаю.
Вой милицейской сирены взрезал ночь.
Я рванул быстрее. Свернул, залетел в первую подворотню. Метнулся меж приземистых домов. Неужели тупик? Перемахнул в два приема дощатый забор. Вой повторился уже ближе. Громче. Понять, откуда доносится сирена, я не мог – казалось, воют чернильные тени меж домов, бездушные звезды в черном небе.
Впереди замаячило зарево – площадь, редкие машины, вкрученные в плоскую тьму лампы фонарей. Мостовая упрямо дыбилась и спотыкалась. Я снова вылетел к автобусной станции. На остановке было пусто. Вбежал внутрь станции, в зале ожидания ни души. На закрытом окошке кассы – какая-то бумажка, надпись на латышском. Сирена завыла совсем рядом. Оглянулся: милицейский «газик» вылетел на площадь и затормозил у остановки. Белые и синие сполохи метались по стенам домов, по замерзшей площади, рассыпались прыткими зайчиками в мертвых стеклах и хрупких лужах.
Дверь в буфет была приоткрыта, там бубнило радио. Передавали какие-то латышские новости. Я заглянул: рыжая буфетчица протирала тряпкой свое стеклянное хозяйство.
– Слэ-эгс! – гавкнула не оборачиваясь. – Закрыто!
Я неслышно проскользнул внутрь, закрыл за собой дверь. Замок предательски звякнул металлом. Буфетчица тут же обернулась. Меня узнала сразу – я понял по лицу. Эмоции – недовольство, удивление, гнев – сменили одна другую, выразительно, как в мультфильме. В тот же момент из зала ожидания донесся топот сапог. Буфетчица повернулась к окну – «воронок», с включенными фарами и милицейской мигалкой, уткнулся в фонарный столб у самого входа.
«Шалман проверь!» – рявкнул кто-то.
Буфетчица, не сводя с меня взгляда, недобро усмехнулась и скрестила руки на груди. Вот сволочь! Я рыпнулся к другому окну – там, покуривая, бродила серая ментовская шинель.
– Тебя ловят? – спросила рыжая, маслено улыбаясь.
Вот ведь сволочь! За ней, рядом с полкой, украшенной частоколом из глиняных бутылок рижского бальзама, я увидел дверь. Черный ход! Подбежал, оттолкнул буфетчицу – та лишь фыркнула, – распахнул.
Не ход, там была кладовка.