В темноте мерцали бутылки в ящиках, стояли какие-то коробки, из мятого цинкового ведра свешивалась тряпка. Рядом, в углу, топорщилась белобрысая швабра. Я повернулся, умоляюще взглянул на рыжую стерву. Должно быть, вид у меня был действительно жалкий. Буфетчица снова фыркнула и толкнула меня в кладовку. Захлопнула дверь. Я выдохнул, руки мои тряслись, от беготни перед глазами плыли красные круги. Опустившись на корточки, я прижался ухом к створке.
– Здорово, хозяйка!
Я узнал голос Горностаева. Бухнула входная дверь. Сапоги по-хозяйски протопали в моем направлении, остановились совсем рядом.
– Здорово, – ответила буфетчица. – Ловишь криминальников?
– Если бы! – Он хохотнул. – Пацана не видала?
– Многих видала, – игриво ответила. – Пацанов и постарше.
– Ну ты… – Горностаев заржал. – Слышь, Лайма, нацеди пятьдесят капель герою правоохранительных органов. За счет заведения.
Что-то стеклянно звякнуло, тихо забулькало. После секундной паузы Горностаев крякнул, еще через секунду запел. Сержант оказался не только мастером художественного свиста, у него обнаружился вполне пристойный тенор:
Буфетчица перебила:
– А что малец тот? Убил кого?
– Да не. Сбежал, сопляк. Замели с «хулиганкой» – безобразничал на Комсомольской.
– Дрался?
– Да не! Орал. Теперь, дураку, года два намотают. Как пить дать, а то и три.
«Три?!» – беззвучно вскрикнул я и тут же поперхнулся кладовочной темнотой. Хорошо еще, что сидел на карачках, – от слов сержанта земля ушла из-под ног. Три года! За что?!
Горностаев, похоже, обладал телепатическими способностями.
– Да, три года! Побег из-под стражи. Сопротивление при… Он запнулся, я услышал, как чиркнула спичка о коробок.
– …при задержании. – Сержант выдохнул дым.
Горностаев еще что-то говорил, что-то про статьи Уголовного кодекса, про колонии для малолетних преступников; Господи-Господи, как же так, Господи? – Я впился зубами в кулак – до боли, до крови. Свитер промок от пота и жарко прилип к спине: Господи, как же так? Я ж никого не убил – не ограбил; как же так?
Жуткие тюремные истории, толкаясь, полезли из памяти в мозг: ожили, заплясали, корча рожи, бритые зэки – жилистые и злые, точно бесы, с ног до головы в синих крестах-церквях, топыря-коряча пальцы с выколотыми перстнями, щерясь стальными оскалами кривых ртов. Урки-уркаганы, понты пиковые, шныри да волчары тряпочные. Шлифует братва мурку, шепчет чуйка, бей по бане – в цвет, в масть – бей! А вот Вася Ржавый сел на буфер, были страшные толчки, оборвался под колесья, разодрало на клочки. А мы его похоронили. А прямо тут же по частям…
Я сполз на пол. Как же так? Я задыхался.
Горностаев за дверью продолжал бубнить, но разобрать слова уже не удавалось – череп налился тугой пульсирующей болью, череп превратился в жаркий, гудящий колокол. Литой молот раскачивался и бил, бил, бил. Бил чугунным боем. Ритмично, как адский метроном. «А что ты, падла, бельмы пялишь? Аль своих не узнаешь? А ты мою сестренку Варьку мне ж напомнила до слез».
Ясно представились мне – с предельной резкостью, до шероховатых мелочей – заборы с колючей проволокой по верху, сторожевые вышки, охранники с оловянными кокардами. Псы в пене, рвущие оскаленные пасти. Снег ли, дождь косой линейкой. Может, град. А вот скотские вагоны, стальные запоры; по доскам, по коричневой краске мелом написаны буквы, цифры – тайный шифр неволи, мы видели такие вагоны, из окон сквозь решетки торчали руки, коричневые пальцы царапали воздух, пытаясь поймать паровозный дым, солнечный свет, что еще? время? А внутри – тесный смрадный ад, мерзкий, вроде черной помоечной жижи, чтоб про такой написать, нужен свой Алигьери, исколотый синими крестами и храмами, с железными фиксами во рту, с заточкой в сапоге.
Дверь распахнулась – я шарахнулся к стене. На пороге в ореоле пыльного света возвышалась буфетчица.
– Вылазь, – приказала с грубой лаской. – Укатили мусора.
Я кое-как поднялся с унизительных карачек. Меня мутило, голова раскалывалась напополам. Бережно и плавно, как по льду, я выплыл из кладовки.
– Попить можно? – попросил; звук, почти свист, вышел сухой, как сквозь бамбуковую дуду.
Из початой бутылки нарзана буфетчица налила полный стакан. Одним глотком я влил в себя теплую шипучую воду. Газ ударил в нос и гортань. Сами собой выступили слезы.
– Спасибо. – Я поставил стакан на прилавок.
Она молча разглядывала меня. Неожиданно я икнул.
– Простите меня, – буркнул тихо. – Пожалуйста…
Меня начал бить озноб – ни с того ни с сего: минуту назад я умирал от духоты. Руки тряслись, запахнув куртку, я сунул ладони под мышки. Нахохлившись, побрел к выходу.
– Погоди…
Я обернулся.
– А кто она? Та. Про которую ты…