Мимо прокатил грузовик, в кузове гремели молочные бидоны. Шофер аккуратно съехал на обочину, огибая меня, он даже не посигналил. А я продолжал кричать и размахивать руками. Я метался взад и вперед, наконец, запутавшись в велосипедной раме, упал. Сидя в пыли, бил кулаком в пыльный асфальт. Мне очень хотелось плакать. Наверное, я плакал.
Домой добрался на автопилоте. Всю дорогу кто-то в моей голове выкрикивал злые и обидные слова, он, этот кто-то, был остер, вот уж воистину – язык что бритва. Гораздо саркастичнее и остроумнее меня, особенно того, жалкого, сидящего в пыли. Ну и где ты был раньше, мой ядовитый друг?
Открыл беззвучно замок, проскользнул в прихожую. Закрыл дверь, прислушался. Отец уже был дома, с кухни доносился его красивый баритон, тянуло жареной картошкой. Я прокрался в нашу комнату, не снимая ботинок, забрался на кровать. Уткнулся в стенку. От этого стало еще хуже: в навалившейся темноте я ясно представил, что происходит сейчас там, на хуторе. После того как они остались одни. Но ведь не мог я оставаться – не мог никак!
Картины, что демонстрировались внутри моей головы, отличались беспощадной четкостью и натурализмом. Физиологические нюансы показывались крупным планом – все волоски, капли пота, поры румяной кожи. Реальнее любого кино – сплетенные тела, хищные руки, сладострастные рты. Я мычал, кусал костяшки кулака – все тщетно; кадры похотливой хроники сменяли один другой: я ясно видел, как торопливые пальцы путаются в застежках платья, да-да, того, желтого в белый горох; крепкая ляжка на фоне сочной травы (какая-то услужливая сволочь для пущего реализма посадила на изогнутый стебель стрекозу). Видел запрокинутую голову, молочную шею, беззвучный стон на приоткрытых губах. Видел я и брата. Уверенного и ловкого, с глазами василиска. Хитрого хищника, алчущего лакомств.
Внезапная истина открылась мне: не ты попадаешь в ад, ад проникает в тебя. Ад заполняет каждую клетку твоего существа, каждую каплю твоей крови. Ты сам превращаешься в ад. От тебя прежнего не остается ничего – оболочка, шелуха. Вроде тех засохших личинок, из которых появляются бабочки. Но это другой случай – бабочек не будет. Будет бесконечная боль.
Господи-господи! Так и будет, только так! Я закрыл лицо руками, сдавил до боли глаза. Нет никакой геенны огненной, нет бесов и кипящей смолы. Не будет пред вратами ада толпиться ангелов дурная стая, ибо нет никаких врат. Нет никакого бурного Стикса под чернильным небом, нет баркаса душ и жилистого паромщика, нет рвов с кипящей кровью и демонов с баграми, нет и Стигийского болота, Злых Щелей, Горючих песков и Леса самоубийц. Ничего этого нет. А есть лишь ты. Ты и твой персональный ад.
Уснул я незаметно. И это не фигура речи – мое сознание плавно перетекло из одного состояния в другое, причем границы я даже не заметил. Та же комната, та же кровать. Во сне я продолжал лежать, закрыв лицо ладонями, колени утыкались в холодную стену. Мне по-прежнему виделся калейдоскоп из эротических сюжетов, разноцветно-пестрых, солнечных. Порнографические картинки перемежались сценами из адской жизни, эти были мутными и монохромными – красными. Точно дело происходит в фотолаборатории. В густом малиновом небе носились гарпии, бесы стреляли из луков, черти помельче пороли грешников бичами.
Мне снилось, что Валет вернулся и уже спит.
Его профиль вырезан черным силуэтом на мышиной стене. Чеканный профиль, как на денарии императора Октавиана Августа – высокий лоб, крупный цыганский нос, крепкий подбородок. Я иду на кухню и возвращаюсь с ножом. Подхожу к спящему. Мускулистая шея, но кадыкастое горло нежно. Лезвие режет бледную кожу легко, как бритва бумагу. Почему-то нет крови. Брат умирает тихо, не просыпаясь.
Вопреки уверениям русских сказок, что утро вечера мудренее, я проснулся в том же состоянии агонии. Пытка продолжалась. Открыл глаза – перед глазами стенка, будто и не спал. Прислушался – на кухне бубнил «Маяк», мать каждое утро слушала радиопостановки. «Театр у микрофона», кажется, это называлось.
Кровать Валета, безукоризненно, по-армейски, заправленная, была пуста. Он уже ушел или не приходил вовсе? Будильник на его тумбочке показывал почти десять. Я спрыгнул на пол, подкрался к кровати брата, сунул руку под одеяло. Провел ладонью по простыне – холодная.
Не ночевал, значит. Вот, значит, как.
На кухне чванливый баритон неубедительно изображал аристократа, капризно обращаясь к кому-то «милостивый государь». «Неужели вы думаете, милостивый государь, что это сойдет вам с рук?»
Выходит, Валет всю ночь был там. С ней. С ней!
Я вцепился в одеяло, сорвал его с кровати. Скомкал, бросил на пол. Схватил подушку, подкинул, влепил ногой, как по мячу. Подушка задела люстру и лениво плюхнулась в угол.
– Милостивый государь… – прорычал я, хватая будильник.
Бросок вышел хлесткий – будильник угодил прямо в эстамп, одинокий эскимос в каноэ брызнул осколками, рама упала на пол.
– Сойдет с рук, милостивый государь?!