Русские согласились с логикой латыша – ушли. В сорок первом Латвию захватили немцы. Началась мобилизация. Забрили в вермахт младшего брата. Пришли и к Эдварду. С немцами повторилась та же история, что с русскими. Так Эдвард не попал на войну и остался жив. Братьям повезло меньше: старшего убили немцы, младшего – русские.
В пыльное окошко сарая заглянуло закатное солнце. Наш деревенский натюрморт, расставленный по верстаку, внезапно позолотился, стал почти фламандским. Засияли сухие столярные стружки, звонко вспыхнули гранями стаканы. На радужном боку корейки выступила слеза, в зеленоватом стекле на самом дне бутыли задрожал лимонный зайчик.
Сарай тоже преобразился, стал каким-то таинственным. По углам клубились коричневые тени, в косых лучах искрилась пыль, плыл табачный дым. Оружейные ящики, затянутые паутиной, казались теперь чуть ли не пиратскими сундуками, скрывающими награбленные сокровища. Время от времени я поглядывал в окно. По двору бродили куры-пеструшки. Инга так и не появилась.
На следующий день мы приехали с Валетом забирать копченых лещей. Эдвард коптил их всю ночь. Как выяснилось – в бане. Гуськом мы прошли за стариком меж клубничных грядок. Ягоды уже созрели, сияли красным лаком. Брат не удержался, украл спелую клубничину, быстро сунул в рот. Оглянулся, подмигнул мне.
В темной приземистой бане стоял горький дух сырой гари. В углу чернел чугунный котел. Под котлом была сложена первобытная печь, от сажи черные камни казались бархатными. Лещи, нанизанные на бечевку, продетую сквозь жабры, мерцали чешуей, тусклой, как старая бронза. Под черным потолком висели метелки каких-то жухлых трав.
– Крапива, – пояснил старик, снимая рыбу и складывая ее в мешок. – Для колеру.
Пару рыбин мы отдали латышу – так просил отец. Возвращались через огород, я шел последним, нес мешок.
– Чиж! – Брат повернулся, показал рукой в сторону сада. – Она!
Инга, стоя на верхушке приставной лестницы, затягивала вишневые деревья парашютным шелком. На ней было то же платье, желтое, в белый горох. Парашютная ткань надувалась пузырем и медленно опускалась на макушки вишен.
Казалось бы – что может быть проще, чем спуститься с лестницы? Инга превратила это в соблазнительную пантомиму, в легкий танец с участием солнечных пятен и теплого ветра. Причем вполне убедительно притворяясь, что не подозревает о нашем присутствии. Валет глазел не отрываясь, мне было слышно, как он сопит.
– Ладно, поехали! – Я зло ткнул его в плечо. – Поехали, поехали…
– Ага…
– Поехали! – Сжав кулак, я снова ударил его.
Брат оглянулся, посмотрел, точно я сошел с ума. Тут он не очень ошибался – до меня вдруг дошло, что она выставляет себя напоказ не мне и не нам, а именно ему. Ему! Я едва удержался, чтобы не врезать Валету в челюсть.
– Черт с тобой! – Я бросил мешок с лещами брату под ноги. – Дурак…
– Ты что?
– Пошел ты…
Я схватил велосипед, пнул ногой колесо, звонок тихо звякнул. Уезжай, какого черта ты ждешь, немедленно уезжай! Нужно было уезжать, но я не мог – Инга наконец спустилась с лестницы. И она шла прямо к нам.
– Привет.
Она улыбнулась Валету, мизинцем закинула прядь со лба за ухо. Меня будто и в помине не было. Парашютный шелк вздулся белым пузырем над садом. Словно монгольфьер, готовый взмыть в небо.
Все, что мне было известно про ревность, все, что я читал и слышал, оказалось не совсем правдой. На деле это оказалось гораздо больней. Больше всего мне хотелось кричать, нет, не кричать – орать, даже визжать, колотить кулаками, топать ногами, биться головой в сухую землю двора, по которой гуляли безразличные куры. Очень хотелось ударить Валета, ударить изо всех сил прямо в лицо – по этой смазливой ухмылочке и по зубам, по зубам! Мерзавец уже звал Ингу ловить раков на озеро. Обеими руками я вцепился в руль велосипеда.
– Очень даже легко запомнить. – Валет лукаво прищелкнул пальцами. – Элементарно. Если в названии месяца нет буквы «р», то, значит, раков ловить можно. Апрель – нет, а май…
– А-а, – Инга кивнула и добавила интимно: – Вода еще холодная.
– Не такая уж… холодная.
– А глубоко? Нырять?
– Метра два. Пустяки. В ластах.
– У меня нет.
– Я привезу тебе. Там резинка, на ластах, можно подрегулировать. Какой у тебя?
– Что?
– Размер какой?
– Ноги?
Она засмеялась, Валет тоже. Я рванул велосипед, поднял на дыбы, развернув на заднем колесе. На ходу запрыгнул в седло.
– Эй! – крикнула Инга мне в спину. – Лайме привет передай!
Я уже успел выехать на проселок. Дал по тормозам. Дальнейшее происходило без непосредственного контроля с моей стороны и напоминало одновременно взрыв, крушение поезда и извержение вулкана.
– Ты меня предала! – заорал я.
Велосипед мне мешал, я кинул его на дорогу.
– Предала! Меня арестовали! Ты думаешь, я не слышал? «Не знаю этого человека!» Отреклась!