Лифт брякнул на первом этаже, на третьем Крис вышел, зашагал по лабиринту коридоров, глядя на номера палат. Думал про Тезея в лабиринте, разматывающего за собой нить Ариадны, чтобы найти обратную дорогу после того, как он убьет Минотавра: Крис был сейчас Тезеем, и ему предстояло встретиться с существом не менее страшным — с той, что его родила. Как он из всего этого выпутается? В одной из палат он увидел врача — тот кому-то накладывал швы, похоже, на лоб. Симпатичная докторша диктовала что-то молодому человеку с клипбордом в руке. На тележке, наткнувшейся на один из порожков, задребезжало медицинское оборудование. Еще одна дверь, еще коридор, новые голоса. Пусть длится это странствие, подумал Крис. Хорошо бы никогда не добраться до конца.
Еще один поворот — и вот 372-я. Дверь открыта, от нее видно окно и табуретку с ним рядом, пустую. Остальную часть палаты из коридора не разглядеть. Крис медленно подошел, постучал по косяку. Ничего не услышав, перешагнул порог, увидел на больничной койке какую-то женщину.
Это могла быть любая женщина — такая у него в первый миг мелькнула мысль. Лица он не видел, оно запрокинулось к потолку. Тело накрыто белым одеялом — синтетическим, больничным. Мать терпеть не могла синтетику. Он увидел руку матери — датчик на пальце, гипс на запястье. Женщина напоминала схематический портрет Дороти Эклс, ее двойника. Как будто он пришел волонтерить в местный хоспис и его послали в произвольную палату. На стук мать не откликнулась; он сел в уголке, сердце дрогнуло, когда он увидел письмо от Тессы: «Не понимаю. Кто-то еще думает, что любовь там не в ироническом смысле?»
Если бы Крису дали в четверг хоть малейшую возможность, он бы прозрачно ей намекнул, что Уэмбли из Брейзноуза не только член диссертационного совета, но, скорее всего, еще и референт ее статьи. Пальцы тут же начали набирать ответ: «1955, Йелланд, Аполлон любит Дафну. 1972, Чеймберс, Стрела Купидона. 1980, Хой, Любовные векторы в латинской поэзии, дальше продолжать? Сразу говорю, без сноски это будет в публикации выглядеть неопрятно. Если ты неспособна это понять, как прикажешь продвигать твою работу?»
Отправил письмо, снова сосредоточился на матери. Заметил, что она открыла глаза, встал. Она следила за ним взглядом.
— Мам, — сказал он.
Она чуть заметно кивнула. Несколько хриплых вдохов. Дышала она не как раньше — он не мог понять, что изменилось. Слабенько и при этом с напряжением всех сил. Казалось, все ее существо сосредоточено на этом дыхании. Подойдя к кровати, Крис заметил, что зрачки у матери сероватые — он уже видел такой серый цвет у своего кембриджского ментора, страдавшего разлитием желчи. Для других — желтоватые. Крис родился без колбочек в сетчатке глаза, которые отвечают за короткие волны, и весь спектр цветов у него сдвигался к красному — к длинной волне. Он видел, по собственным словам, лишь тени оттенков.
Судя по всему, она его узнала, хотя и не вполне. Сильно похудела. Кожа плотно обтягивала череп. Рука ее шелохнулась, потянулась к нему, вместе с гипсом и датчиком кислорода. Он взял ее, встал на колени, убрал волосы с лица матери, всмотрелся в губы, совсем пересохшие. Дыхание ее участилось, потом замедлилось. Она обхватила двумя пальцами его палец. Потом наконец дыхание выровнялось.
— Я приехал, мам, — сказал он. — Это я, Крис.
В дверь постучали, Крис обернулся, увидел врача. Лет сорока с небольшим, в белом халате, на шее стетоскоп. В руке клипборд, на ногах ортопедические кроссовки.
— Добрый день. Я доктор Николс.
Доктор Николс жестом попросил Криса следовать за ним. Крис последовал за поскрипывающими кроссовками в коридор. Какая-то медсестра толкала мимо пустую каталку. Куда ни погляди, везде дребезг колес по чистым полам. На языке Крис ощущал вкус смерти.
— У вашей матери трещина ладьевидной кости, — сообщил врач. — Ей придется несколько недель провести в гипсе. Крис кивнул. Вряд ли мать доживет до полного заживления. — Вы знаете, как это случилось? — спросил он.
Доктор Николс пожал плечами. Крис отметил, что брови у него добродушные. Полезная черта при его роде занятий. Да и вообще по жизни. У Криса брови были густые, горизонтальные, без всякой выразительности, дугообразности. У этого брови мягко круглились, будто всхолмия. — Такое бывает, — сказал доктор. — Хоспис у них хороший, но они же не могут за всеми следить каждую минуту. Падения случаются. Могло, надо сказать, быть и хуже.
— У нее глаза… — начал было Крис.
Доктор Николс снова пожал плечами:
— Я ортопед.
— Они вроде как желтоватые, — не унимался Крис. — А онкологи вечно от меня бегают. Врачи в хосписе никогда… В смысле, их там, по сути, и вовсе нет. — Крис попытался посмотреть на доктора с мольбой. Ему хотелось знать, сколько еще осталось его матери.
— Ну, — начал доктор Николс, — у нее же рак кишечника, верно?
Крис кивнул.
— Рак кишечника часто распространяется в печень. Возможно, у нее разлитие желчи.
— То есть рак распространился?
Доктор Николс всплеснул руками:
— Я ортопед.
— Ясно, — ответил Крис. — Спасибо.
