«Решения, изложенные в данном документе, я принимаю в здравом уме и трезвой памяти», вот оно. Ее имя и подпись. Почерк уверенный. Крис подумал: интересно, она и сейчас может так писать? Она очень ослабела. Подпись — на настоящий момент уже реликт. Потом еще страница, где полагалось регулярно проставлять подтверждения принятого решения: еще четыре подписи, все с датами. Раз в месяц, до января. Может, она все-таки передумала? «Отказываюсь от любого медицинского вмешательства, нацеленного на продление моей жизни». Крис сообразил: вот почему мама хотела заехать домой. Может, не было это никакой метафорой. Может, не на цветочки она собиралась поглядеть. Просто хотела умереть, а соответствующие распоряжения за ее нотариально удостоверенной подписью были кратчайшим к этому путем.
Бе-е-е-е.
Или собиралась внести сюда поправки и жить дальше?
Он вышел наружу, все еще держа завещание в руке, и решил взглянуть на сад. Дивное благоухание, многослойное. Запах лигнина, который исходит от зеленых растений, а не от цветов. Едва ли не терпкий дух почвы — недавно прошел дождь. Потом он оказался в саду — и вот они, собственно цветы. Такие душистые. Если сосредоточиться, можно отделить один запах от другого. Настой нарциссов. Грушевый призвук в примуле. Гиацинты пока не пахнут: они поникли и едва видны под якобеей. Почти все заполонили сорняки. Чтобы их истребить, понадобится сильное химическое средство или очень крепкие руки.
Одна из овец перепрыгнула через каменную стену.
— Привет, Федди, — сказал он.
— Бе-е-е, — откликнулась Федди.
Недди и Бетти, немного опасливо, подошли тоже.
Голодные.
Крису захотелось скормить им листы бумаги, которые он так и держал в руке. Федди, самая бесстрашная, лизнула пальцы другой его руки. Он опустил бумагу пониже — схватит зубами или нет. Федди облизнулась, потянулась к бумаге мордой. Крис отдернул руку. Может, Федди подчиняется некоему древнему импульсу — защищает жизнь хозяйки? Продлевает ее.
Если он отвезет эти бумажки, матери перестанут давать антибиотики.
Крис вспомнил: а ведь сад тут был не всегда. Сначала — просто полянка между домом и сараем, на ней отец ставил только что купленный экскаватор, и Крис, собственно, сейчас удивлялся тому, сколько здесь всего можно вырастить — ведь тогда эта махина тромбовала все, по чему прокатывались ее тяжеленные колеса. С другой стороны, подумал Крис, меловая почва на луговинах в холмах такая плодородная, хоть батарейку брось под слой дерна, она и то даст ростки.
— Что делать, что делать, — бормотал он. А вдруг дед Натли потом обнаружит логотип Национальной службы здравоохранения в их жвачке? Он сложил листы бумаги, запихал во внутренний карман пальто, потом выкурил сигарету — овечки в это время обнюхивали листву.
Крис ехал обратно по А34, с трудом сохраняя присутствие духа. Ухудшение у мамы его перепугало. Кожа ее постепенно отслаивалась от костей. Гравитация брала свое. Это было видно по впадинам и бороздам, которые образовались на щеках и лбу, на предплечьях — было видно, когда она поднимала руки. Старость. Она неизбежна. Что он может сделать? Отец, пока был жив, растирал ей косточки на ноге.
На пассажирском месте лежало медицинское завещание. Он пока не решил, как с ним поступить.
Стемнело, фары освещали дорогу ровно настолько, чтобы можно было попасть на следующий участок асфальта, но что там со следующим участком, и со следующим? Темнота была бесконечно длиннее. Он слегка прибавил скорость, переключился на пятую передачу, прибавил еще. Двигатель гудел. Мимо пролетали разделительные полосы. Стрелка на спидометре добралась до ста тридцати километров, до ста сорока. Крис прикрыл глаза на секунду. Две, три.
Эклсы никогда не отличались мастерством самосохранения, да и не интересовались этим. Тем не менее Крис вон уже сколько прожил, причем не благодаря матери, подарившей ему жизнь.
